— Не знаю, наверное, несколько месяцев. И я действительно почти умерла, я была тяжело, почти смертельно ранена и прилетела домой в поисках маминого лекарства… У неё был маленький флакон с живой водой и ещё один с мёртвой. Флакон с мёртвой водой я нашла, а вот с живой — не успела.

— Я его убрал, — всхлипнул Соловей, — не знаю, зачем. Перед отъездом решил навести порядок… И убрал под кровать.

— Я его не нашла, поняла, что умираю и легла. Накрылась… Не хотела, чтобы ты меня такой нашел.

— А кто вас ранил? — спросил я Гамаюн.

— Это не важно. Братик, Соловушка, мне надо лететь.

— Но ты ведь… Мы столько не виделись… Я думал…

— Так надо.

— Ты в плену, да? Мне Вася сказал. Ты не достала ему молодильные яблоки?

— Главное, братик, ты не давай Васе посылать за ними других птиц. Все птицы это наши братья и сестры, ты же это помнишь?

И Гамаюн встала. Она была совсем маленькой, ниже своего брата. И только копна длинных кучерявых волос делала её фигуру статной, даже царственной.

— Я сейчас улечу.

Она вышла за порог — всхлипывающий Соловей ее не остановил.

— Прощай, Соловушка!

И в следующий момент я услышал шелест крыльев — а мимо окна проскользнула чья-то большая тень.

— Ну вот я и познакомился с твоей сестрой.

Утро меня встретило натопленной печью, чаем с матрёшкой, свежим хлебом — Соловей сам его испёк. К хлебу были масло и яичница — Соловей с утра успел встать на лыжи и сходить в магазинчик, который находился в соседнем селе. Купил ли он там эти продукты или взял просто так — я не стал уточнять.

— У тебя здесь хорошо — сказал я, наблюдая в окно за хороводом снежинок, — тихо. Уютно. Печка топится…

— Дрова надо рубить самому, в лесу, воду таскать из колодца. Продуктовый магазин в десяти километрах. Мобильная связь — тоже. Интернета нет вообще. Если хочешь хлеба — пеки его сам, в магазин не набегаешься. Полоскать белье — на реке.

— А сушить на морозе, да? А я то думаю, почему наволочка так сильно свежестью пахнет…

— Все вы городские, романтизируете сельскую жизнь, — кисло улыбнулся Соловей, — Но что-то никто из вас в деревню больше чем на неделю не ездит. Ты утром спал — а я уже четыре часа как проснулся и все это время работал. И это ещё у меня скотины нет. В деревне надо работать так, как никто из вас никогда не работал и не будет.

— И все равно мне здесь нравится.

— По ночам здесь, бывает, ходят волки.

— Всегда любил волков.

— За что ты их любил то?

— Просто. Красивые… Стильные…

— На картинках в интернете они, конечно, стильно смотрятся, — скривился Соловей, — через прицел ружья — совсем по другому. Я тебе баню истопил.

— Что, правда?

— Ешь, мойся и пойдём.

Через два часа, сытый и мытый я прилаживал к ногам широкие охотничьи лыжи. Соловей закрывал дверь дома на замок. Он долго возился, то заходил в дом, то выходил из него, то пытался заглянуть в окно — за те сутки, что мы провели в этом доме, окна его успели покрыться морозным узором. Из трубы все ещё вился последний, тонкий дымок. Соловей давно уже закрыл дверь — но все стоял и стоял на крыльце.

Я тоже никуда не торопился. После всего что я пережил этот маленький домик в лесу казался мне кусочком мирной жизни, тихой гаванью, и что бы там не говорил Соловей — я готов был здесь остаться, хоть на неделю, хоть на год.

Другое дело что мои демоны, мои летучие мыши и Морена нашли бы меня и здесь.

— Держись за мной, — сказал Соловей, проезжая мимо меня на лыжах.

— Глаза мне завязать не хочешь?

— Ты все равно ничего не увидишь и не поймёшь.

Мы заехали в лесную чащу, которая начиналась сразу за домом Соловья. Высокие ели заснеженными пиками уходили ввысь, их нижние, ветви образовывали у сугробов пещеры из хвои и снега. Светило солнце. Я обернулся — дом все ещё стоял в окружении деревьев, он никуда не исчез. И я попытался запомнить его — его окна в резных наличниках, жестяную крашеную в красный крышу, белую печную трубу.

— А ты не боишься, что твой дом разграбят какие-то недотуристы? — сказал я, подъезжая на лыжах к Соловью, — Или его обычные люди, ну обычные, из нормального мира — не видят?

Соловей бросил на меня насмешливый взгляд.

— Там где стоит мой дом, чужие не ходят. А туристы если и заходят, то не такие, чтобы стали дом грабить.

— В тайге, что ли живёте?

— Так я тебе и сказал.

Соловей проехал метров десять и стал оглядываться. Я попытался понять, что же он ищет. Какие знаки? Вот сорока прыгнула с ветки на ветку — из под тонких когтистых пальцев её вниз полетел ворох снега. Это был знак? Или знаком было солнце, светившее сквозь хвойные кроны?

— На что ты смотришь?

— Тут под снегом должен быть наш забор, но его что-то не видно. Вот, думаю, не обвалился ли он осенью.

— Просто снега очень много. Его наверное, замело.

— Наверное. Пошли, — сказал Соловей, поворачивая к двум, стоявшим рядом елям.

Мы проехали мимо елей, потом мимо нескольких сосен. Солнце светило ярко — чистый снег вокруг сиял и искрился, да так, что слепил глаза.

— Яга, к которой ты меня ведёшь — это Баба Яга из сказок? Та, которая ест жаренных детей?

Соловей одарил меня презрительным взглядом.

— Не знаю, меня она не ела.

— Надеюсь и меня не съест.

Соловей опять остановился. И опять стал разглядывать снег.

— Может, все таки, скажешь мне, что ты ищешь? Что такого случится, если я узнаю дорогу к Яге? Или у тебя опять тут забор?

Соловей обернулся на меня.

— Ладно, я скажу тебе. Если ты кое-что скажешь мне.

— Да пожалуйста! Что я должен сказать?

— Зачем Васе нужен был меч-кладенец?

— Для Морены. Чтобы её запугивать.

— Он хотел от неё что-то узнать, да? — оборвал меня Соловей.

— Да, ему нужно было имя волшебной птицы.

— Ну конечно! Моей сестре он уже жизнь испортил! Ему нужна новая птица, чтобы достать эти проклятые молодильные яблоки!

— Он же умер. Какая сейчас разница, что ему было нужно. Ну? Так ты скажешь мне, как выйти к дому Яги?

— Это просто, — раздражённо сказал Соловей, — Нужно найти что-то древнее рядом с новым. И идти надо не одному.

— То есть вдвоём?

— Просто не одному. Не обязательно прямо с кем-то. Можно о ком-то думать… В общем, у человека должен быть род. Или кто-то кто ему небезразличен. В общем человек не должен быть один.

И он снова поехал. Ехал он быстро — лыжи у него так и мелькали. Угнаться за ним было тяжело.

— Гляжу ты все триста лет своего детства только и делал, что на лыжах ходил… — я совсем запыхался, и слова из меня вылетали вместе с облачком пара, — А почему, кстати, мы это «что-то древнее» ищем в лесу? У тебя дома что ли нет старых вещей? Положил бы свой телефон возле печки и получилось бы «что-то древнее рядом с чем-то новым».

— Нужно чтобы солнце светило. И чтобы был свежий воздух.

— А, вот как.

— Кроме того печь не старая, я ее пять лет назад перекладывал.

— Гляжу, ты свое родовое гнездо не забываешь, — я остановился и оперся о ствол дерева, — Кстати, а мёртвая и живая вода, это что?

— Вообще не важно. Пошли.

— Куда мы идем?

— Я же сказал — мы ищем что-то древнее. Но что именно — я тебе не скажу.

— А про мёртвую и живую воду скажешь?

— Нет.

— Это же что-то оживляющее да? Твоя сестра… Гамаюн. Он вернулась домой именно за этим, да? Она была смертельно ранена… — стал я вспоминать её слова, — и прилетела домой чтобы найти мёртвую и живую воду… Мёртвую воду она нашла — и раны её затянулись. А живую, чтобы оживить себя она не нашла, потому что ты перепрятал пузырек с живой водой. А почему вы оба не носите мёртвую и живую воду с собой? Это же очень полезная вещь.

— Заткнись, Глеб, — сказал мне Соловей.

— Все таки, почему?

— Да блин! Я певец! — взорвался Соловей, — я известный певец! У меня гастроли по всей России! По всему миру! У меня охрана! Зачем мне живая и мёртвая вода? Чтобы кто-то случайно её нашёл и стал задавать вопросы?