Бросив меня на землю, чудовище крутануло меня, опоясывая невесть откуда взявшейся золотой цепью, потом тряхнуло крыльями и скрылось в чёрных небесах.

А я осталась лежать на земле.

— Очередная птица.

Золотые цепи врезались мне в кожу, асфальт пах горелым… Где Вася? А Царевич? Что с ними? Сумел ли Глеб их защитить? Успели ли они спастись?

— Птица.

Кто то шагнул в пятно света прямо перед моим лицом — я видела ботинки из светлой кожи и край отутюженных брюк в тонкую полоску.

— Зачем здесь эта птица?

— Это она убила Мелентия, — произнёс кто-то и я узнала голос мощного охранника.

— А, вот оно что…

И грязный асфальт в подпалинах стал уплывать от моего лица. Я увидела двор, увидела окна в глухих жалюзи — и человека в капюшоне, который легко, одной рукой держал меня на весу.

— Ну, идем, птица.

И он потянул за цепь. Мне пришлось идти — силы в этом человеке ощущалось немеряно, и если бы я не шла, я бы упала и он потащил бы меня волоком.

Охранник уже сидел на своем месте — все тот же охранник, с тем же самым тупым отчуждённым лицом. Тот же самый кабинет, в котором я убила Мелентия — его кровь ещё даже не оттёрли с пола и она забурела на сквозняках, которые свободно гуляли по этому кабинету — окно ведь было выбито. Подозреваю, что только в Чащобе, а настоящее стояло на месте. Но теплее от этого не ставновилось.

Человек в капюшоне пихнул меня на стул, который едва не перевернулся под моим весом — весом Жар-птицы. Потом он сел за стол, за которым всего каких то пару часов назад сидел Мелентий и откинул капюшон.

У этого человека было тоже две головы… Но это был не Мелентий, а совсем другой человек. Одна голова у этого существа была обычная, а вторая имела детские размеры хотя лицо было скорее взрослым — или, может, даже старческим, потому что кожа на этой голове была сморщенная. Но и на полноценной голове было совсем другое лицо — головы Мелентия имели совсем другие черты.

— На кого ты работаешь? — спросила меня первая, полноразмерная голова.

— Я… Я еще не работаю, я учусь…

Через секунду я поняла, что меня спрашивали совсем не об этом — но собственно, мне все равно нечего было сказать. Я ни на кого не работала.

— Зачем ты убила Мелентия? — спросила та же самая, большая голова.

Маленькая голова молчала и бессмысленно таращилась. Возможно она вообще не умела говорить.

— Я думала, что он держит в плену Гамаюн.

— И что, из-за этого надо было его убивать?

О, как легко этот новый двухголовый читал мне мораль.

— Я бы не убила бы никогда… Мне пришлось.

— Ты должна будешь отработать. Ты убила одного из наших и должна будешь отработать. Ты согласна?

Одного из наших… Этих двухголовых, значит, было больше чем двое? Или их всего было трое — Мелентий, этот вот, и тот, из Железной башни, трехголовый, похожий на дракона?

— Я никого не буду убивать, если вы об этом.

— В смысле?

— Разве вы не поручали Гамаюн…

— Тебя не касается, то, что мы поручали Гамаюн.

— Мне не надо будет никого убивать?

Двухголовый рассмеялся.

— Дура. Ты хоть помнишь про свой талант? Твой талант находить деньги. Зачем нам поручать тебе кого-то убивать? Ты ведь наверняка не справишся!

— Я не буду на вас работать, если вы не отпустите моего мужа, Царевича и Глеба Волока.

— А… Этих…

Двухголовый достал из кармана телефон, приложил его к уху своей здоровой головы и позвонил кому-то.

— Тащи их сюда.

Я была по рукам и ногам связана цепью мне было тяжело поворачиваться, но я как могла вывернула шею, чтобы увидеть дверь — дверь через которую сейчас должен был пройти Вася.

Вот на лестнице раздался топот множества ног — и вот их ввели. Царевич тоже был птицей — он был большой птицей с серебристым отливом перьев, Глеба тащили на цепи, как пса, и только Вася шёл своими ногами.

И вроде никаких особых ран на нем не было.

— Вася! — я не смогла сдержать слез, — Вася!

— Главное, что с тобой все в порядке, — сказал он быстро.

И больше уже не смотрел в мою сторону — он смотрел только на двухголового и говорил только с ним.

— Мы не хотели убивать Мелентия, извините.

— Твоя жена уже расплатилась. Вопрос закрыт.

— Как она расплатилась?

— Не твоё дело.

— Простите, но я, все же, хотел бы узнать.

— Она будет золото искать, — по голосу двухголового было слышно, что он делает этой фразой Васе величайшее одолжение.

— Спасибо, — Вася благодарил искренне — но спина у него была прямая и никакого подобострастия в его голосе не было, — можно ли как-то выкупить Гамаюн?

— Кто такая эта Гамаюн, о которой вы все постоянно говорите?

— Это птица счастья.

— А… Эта… это бесполезное существо, — двухголовый внимательно обвёл нас взглядом, — Ну что ж, я думаю, мы можем обменять её на кого-то из вас.

— Я согласен, — быстро сказал Глеб, и Вася бросил на него недобрый взгляд.

— Этого мало, — двухголовый усмехнулся.

— Я отдам все свои деньги, все свои доходы на десять лет вперёд, — сказал Царевич.

И снова я скорее почувствовала, чем увидела, что Вася им недоволен. А двухголовый молчал и улыбался.

— На двадцать, если понадобиться, — продолжил Царевич, — Любые деньги, которые у меня есть, и которые я ещё заработаю…

— Хорошо. Но этого мало.

— Если нужно что-то и от меня… — начала было Вася.

— Конечно нужно.

Двухголовый вдруг встал и вышел из кабинета. Я слышала, как его шаги удалились куда-то по коридору — потом скрипнула дверь, потом что-то щёлкнуло — и шаги прошли обратно к кабинету. Двухголовый вернулся. В руке у него был свиток с печатью.

— Здесь написано имя вашей птицы счастья. Наш с ней договор. Я сожгу его, если Волк станет служить нам, Соловей-разбойник передаст нам доходы от своего волшебного голоса, а Кощей отдаст все деньги, что он хранил веками.

— Отдам.

— Что ж, по рукам.

Двухголовый выдвинул ящик стола и вытащил оттуда новый свиток, видно было, что бумага его очень плотная, желтоватая, она чуть загибалась кольцом, как будто её долго хранили скатанной в трубу. Свиток этот был не запечатанный. Двухголовый встал и поднёс этот свиток Васе.

— Я сейчас порежу тебе палец, а ты приложишь его внизу страницы. Это скрепит договор.

Двухголовый вытащил из кармана маленький ножик — Вася протянул ему ладонь. Двухголовый чиркнул ему по указательному пальцу и развернул свиток — абсолютно чистый свиток, на нем не было ни единой буквы, и протянул его Васе. Вася прижал палец к самому краю бумаги. И тут же вся она покрылась буквами. Строчка за строчкой на бумаге вспыхивали слова и гасли, оставляя рыжеватый отпечаток.

— Здесь не написано, сколько именно я должен тебе отдать, — сказал Вася, когда буквы остановили свой бег.

— Все, что есть, Кощей, все что есть.

Двухголовый отнёс свиток к столу, вытащил из кармана ручку — обычную шариковую, — и поставил свою подпись.

— Теперь очередь Соловья.

— Я готов.

Соловей протянул Двухголовому крыло.

— Извини, придется тебя через перья колоть. Крови будет чуть побольше. Но я не доверяю людям, которые прячут свою истинную сущность…

И двухголовый ткнул куда то вглубь оперения Царевича. Кровь немедленно обагрила его перья и этими окровавленными перьями он коснулся поднесённого ему свитка. Снова вспыхнули буквы, на этот раз текст был короче.

— Вы закабаляете меня только на пять лет? — удивился Царевич, вчитавшись в плетение рыжеватых словес.

— Птицы не поют в клетке, это всем известно, — ухмыльнулся двухголовый своей одной, большой головой, лицо второй оставалось все таким же бессмысленным, — надеюсь, когда ты получишь назад свою сестру и отработаешь оговорённый срок, ты будешь помнить нашу милость… И будешь готов к ответной.

— Буду, — сказал Царевич, — если с Гамаюн все в порядке, я никогда не забуду вашу милость.