— Теперь очередь пса.

Двухголовый подошёл к Глебу — и тот протянул ему лапу. Двухголовый ткнул в неё ножом, и бросил свиток на пол. Глеб наступил на неё своей лапой, и держал её на свитке до тех пор, пока не отпечатались все буквы.

— Пожизненная служба? — рыкнул он, — мне пожизненная служба, а Соловью всего лишь пять лет?

— Ты можешь отказаться, — двухголовый пожал плечами, — никто тебя здесь не держит. Ты не убивал Мелентия, не воровал молодильное яблоко. Ты можешь идти, ничего не подписывая. Но других условий не будет.

— Почему мне пожизненно, а Соловью только пять лет?

— Ты отказываешься?

— Нет.

— Хорошо.

Двухголовый поднял свиток с пола и отнёс к себе за стол. Подписал. И пришёл с новым свитком — ко мне.

— Птица, протяни мне своё крыло.

Меня все ещё сковывала цепь, и протянуть крыло мне было очень сложно. Но я как смогла выпростала вперёд несколько пальцев. И двухголовый запустил мне нож куда то глубоко в перья.

— Жжётся! — он тут же отдёрнул руку, от моего сияющего оперения, — ладно, снимем с тебя цепь. Становись человеком.

И, казалось бы, золотая цепь сидела на мне туго, как влитая. Но стоило двухголовому протянуть к ней руку, как она со звоном упала на пол.

И я тут же стала человеком. Человеком было быть гораздо тяжелее, чем птицей — меня зашатало, и я без сил упала на стул — Вася успел подхватить меня, чтобы я не свалилась ещё и на пол.

— Подписывать будешь?

— Да.

Вася взял мою ладонь, и протянул её двухголовому. Тот сделал маленький надрез на пальце и тут же приложил к ранке свиток.

Буквы, сияя поползли по плотной тёмной бумаге.

«Я… Жар-птица… Буду служить Каролусу… и всем, кого он представляет… десять месяцев и десять дней…»

— Десять месяцев? Меньше года!

Я повернулась к Васе, и тот мне даже улыбнулся, но лицо у него было суровым.

«… По истечении этого срока Каролус обязуется отпустить Жар-птицу. Исполнение службы может быть отложено на любое, угодное Каролусу время и разбит на любые, угодные Каролусу части.»

— Согласна, Жар-птица?

— Да, конечно!

— Отлично.

Двухголовый подписал мой свиток. Теперь на столе лежало четыре свитка, в ряд. Двухголовый повернулся к Васе, протянул ему руку, как для рукопожатия. И когда их руки соприкоснулись, по свитку змеёй поползла лента, закончившаяся тяжёлой сургучной печатью. Так же поступил Двухголовый и с Царевичем — стиснув перья на его крыле. Глебу он, с заметным отвращением пожал лапу. В итоге все четыре свитка были подписаны и запечатаны.

— Что ж, этот вопрос мы уладили, — довольным голосом сказал Двухголовый, — осталась мелочь. Молодильное яблоко. Где оно?

Я посмотрела на Васю, но по его лице было совершенно непонятно, что он думает.

— Я… Я точно не знаю…

— Вы же понимаете, что если не скажете мне, где яблоко, то никто из вас отсюда живым не выйдет.

— Я точно не знаю где оно. Я помню адрес — улица Трудовой пчелы, дом 4. Оно лежит на крыше этого дома…

— Какой это город?

— Я не знаю!

— Но ты же как-то собиралась забрать яблоко оттуда? Как?

— Я оставила там свое перо. Я думала что Глеб… Найдёт его по запаху.

Двухголовый перевел взгляд на Глеба.

— Хорошо. Я отпущу вас обоих. Чтобы через полчаса яблоко было у меня. А Царевич и Кощей останутся здесь заложниками. Ну и Гамаюн, которую вы все так жаждете освободить — в голосе двухголового прозвучало издевательское непонимание, — идите!

С Глеба упала цепь. Он отряхнулся, прыгнул передо мной — я села ему на спину — и он выскочил в прореху окна. Тут же оттолкнулся от земли, перелетел через дом, другой… И я не успела заметить, как мы с ним оказались на той самой плоской крыше. Город этот, видимо был восточнее Москвы — заря здесь уже занималась, алая полоска чётко очерчивала линию чёрных крыш.

— Это оно? — Глеб оборотился человеком, — это то самое молодильное яблоко, из-за которого весь сыр бор?

— Да, — я подняла с залитой гудроном поверхности крыши зелёное яблочко дичок, — это оно.

Нам надо было двигаться обратно — но Глеб не торопился. И в чем-то я его понимала. Меня там, в том маленьком московском особняке ждал муж — и наше с ним совместное будущее. А Глеба ждал только плен. И он с с тоской смотрел на алую полоску рассвета — возможно это был его последний свободный рассвет.

— Это ради вот этого Кощей готов всех положить? — сказал Глеб, указывая на зелёное яблоко.

— Ты несправдлив. Он многое готов отдать, чтобы спасти Гамаюн.

Глеб невесело рассмеялся.

— Будете ли вы меня спасть так же, как её… Ты, Рая, будешь меня спасать?

Ответ было дать нелегко. Я наелась Чащобой досыта. Я хотела мирной жизни.

— Ладно, ладно, — Глеб вытер лицо рукой, как будто сгоняя с себя все надежды, — ладно, я не буду требовать, чтобы ты клялась, я не Каролус… Не спасайте меня, не надо. Живите как раньше. Наслаждайтесь своим покоем…

— Я сделаю, все что смогу.

— Не ври. Ты терпеть меня не можешь.

— Но ты тоже человек.

— Спасибо и на этом! Но нет, я не человек. Когда я стану человеком, я умру. Я попал в такую круговерть… Ты тоже — но ты же не виновата. Это мы с Васьком тебя во все это втянули. Вася пождег дом твоих друзей, чтобы ты смогла попасть на концерт Царевича и он там якобы случайно смог передать тебе послание про Ягу…

— Вася же знал, что ты спасёшь родителей Толика?

— Да. Знал. Ещё мы специально пугали тебя. Чтобы ты оборотилась Жар-птицей. Ты могла погибнуть.

— Вася был готов погибнуть вместе со мной.

— Ты его любишь?

— Да.

— И что человек чувствует, когда любит?

— Он мне как родной.

— Я вот никогда не любил своих родных.

— Так не бывает, ты любил их, просто уже этого не помнишь.

— Я любил Морену. Морена женщина моей жизни, — Глеб снова вытер лицо ладонью, и я только сейчас поняла, что он, возможно, утирает слезы, — Я сам во все это вляпался, добровольно. И вот я думаю, это была случайность, то есть мне просто не повезло или вся моя жизнь была долгим путём в Чащобу… Каждый шаг был шагом к пропасти, а я этого не понимал. И резво так бежал, не сворачивая…

— Я все сделаю, чтобы тебя спасти. Мы все будем стараться, — я обняла Глеба, — я найду других волшебных птиц…

— Товим другим птицам я не птица. Твои птицы не будут меня спасать, я им не родня.

— Я их уговорю…

— Не надо меня жалеть! — Глеб вдруг отстранился, — поехали. Погнали обратно. Каролус, наверное, уже заждался.

— Давай, сначала заскочим к Яге.

— Зачем это?

— Спросим совета.

— Яга всегда говорит то, что ты сам себе мог бы сказать. Ты сама знаешь, как меня спасти? Нет? Вот и она не знает. Она ничего тебе не скажет, только спросит раз десять, будешь ты меня спасать или нет — потому что ты сама сейчас задаёшься этим вопросом. Яга не человек. И тем более — не знающий человек. Она просто проводник.

— Ладно, давай тогда к Каролусу.

— Глеб еще повременил — он снова поглядел на яркий диск солнца, поднимающийся над домами.

— Забудь, все что я тут тебе говорил. Я сам во всем виноват — и я сам справлюсь.

Глеб оборотился, я села ему на спину — и одним прыжком он перемахнул на соседнюю крышу. Оттуда на ещё одну, потом он вылетел из города — и через несколько минут мы были в Москве, перед старинным особняком с окнами в жалюзи и глухой железной дверью.

— Вот молодильное яблоко, — я протянула зелёный дичок Каролусу.

— Благодарю.

Каролус, улыбаясь одной, полноценной головой, вытащил из недр своего сюртука небольшой золотой ларец и аккуратно поместил в него яблоко.

— Все таки вы смелые люди, — с приглушённым смешком сказал он мне, — положить молодильное яблоко на какую-то крышу… Эти яблоки вызревают раз в сто лет, вы это знали? И их никогда не бывает много. В этом веке вообще вызрело всего одно.

— У меня не было выбора, извините.