— Ты что не знаешь? Царевич приезжает!

— Кто?

— Царевич! Царевич!!! Концерт в филармонии будет, билет — пять тысяч! Билеты почти кончились!

— Царевич… А это кто?

Алка закатила глаза.

— Ну ты, Рая, даешь! Ты что на самом деле не знаешь кто такой Царевич?

И это ее звонкое «..Царевич!» эхом отразилось от стен аудитории. Несколько голов обернулись, девчонки рядом бросили на нас вопросительный взгляд.

— Она не знает кто такой Царевич, представляете, — пояснила им Алка.

— Да знаю! — зачем то начала оправдываться я.

Но девчонок не так уж и сильно интересовала моя непросвещённость. Были темы и поинтереснее:

— А ты билет уже купила? — Спросила у Алки первая девушка.

— Пока нет, но я сразу после второй пары…

— Поторопись, билетов почти не осталось — перебила ее вторая.

— А ты сама купила хоть?

— Давно, — с ноткой превосходства ответила та, — в первом ряду.

— Ты не была что ли никогда в нашей филармонии, там в первом ряду ничего не видно, будешь Царевичу в коленки смотреть, — фыркнула Алла.

Вторая девушка возмутилась и стала говорить, что в филармонии была сто раз и что первый ряд самое то, да и коленки у Царевича такие, что там есть на что посмотреть. Но долгого диалога не вышло — в аудиторию вошёл преподаватель и принялся погружать нас в скучные глубины «Методов и методологии».

У вас никогда не бывает так, что вы живёте себе живёте, и тут вдруг оказывается, что все что-то знают, и знают давно, а вы нет? Например, что ремонт в столовой закончился и все уже месяц в неё ходят. Вообще все, а вот только до вас эта информация каким-то образом не дошла. И на ваши справедливые вопросы — почему же никто про это вам не сказал, все смотрят удивлённо и говорят «Я думала ты знаешь…»

В общем, с этим Царевичем все вышло так же. Внезапно оказалось, что это кто-то очень известный и огромный баннер на городской площади с каким-то глядящим вдаль товарищем — это, оказывается, он и есть. Царевич. А я то думала что этот парень цветные контактные линзы рекламирует. Не знаю почему.

— Рая, так ты идёшь на концерт Царевича? — тормошила меня Алка на следующий день.

— А что он поёт-то хоть? — спросила я из вежливости.

На самом деле я, конечно, никуда не собиралась. Хотя бы потому, что билет стоил целых пять тысяч. Такие деньги у меня, конечно, были, но на пять тысяч я себе лучше пару футболок куплю, или книг новых, а не пойду слушать кого-то там, пусть даже про него все и говорят.

— Так ты идёшь или нет?

— Нет.

— Ну ладно. Но ты знаешь, все идут.

— Все в нашей филармонии не поместятся.

— Там и стоячие места продают уже.

— Да что он хоть поет-то?

— Да ты наверняка слышала, песня такая, под неё сейчас все танцуют… «Ходят рыбы рдея плавниками…»

— Что?!

— Н у там ещё в припеве — «Уходи, уйди — ещё побудь».

— А ну эту-то я слышала! — выдала я с облегчением, — да, слышала, ничего так песня. Не знала, что она про рыб.

— Она не про рыб!

— Да, да, не про рыб, это вообще хорошая песня, я её знаю, просто не знала что Царевич поёт. Но Царевич хорошо поёт, да.

На самом деле из этой песенки «Уходи, уйди — ещё побудь» мне больше всего запомнился бодрый гитарный наигрыш, а вовсе не вокал. Но зачем об этом сейчас рассказывать.

— Так ты не пойдёшь?

— Нет.

— Царевич звезда международного масштаба, Рай. Он в прошлом месяце только из Бразилии вернулся. А теперь вот к нам приезжает. В наше захолустье. Никогда больше не будет такого.

— Ну ладно.

— Концерт уже завтра. Несколько стоячих мест остались ещё.

— А сколько стоят стоячие места?

— Четыре с половиной. Они дешевле.

— Ну… не знаю…

— Он целых три часа будет петь!

— Нет, тогда точно не пойду. Не хочу стоять три часа.

Однако следующим вечером я была в филармонии. Не в первом ряду, конечно, но и не на стоячих местах. У Аллы, внезапно, оказался свободный билет. Ее парень, Толик, не смог с ней пойти.

До концерта оставалось несколько минут, свет постепенно гас, превращая алые плюшевые сиденья в бордово — чёрные. Было прохладно, люди справа и слева от меня приглушенно переговаривались то и дело бросая взгляды на сцену.

— Даже не верится… — прошептала девушка, сидевшая впереди, — сейчас на эту сцену выйдет Царевич… Ты знаешь, что он в Китае стадионы собирал…

— Ну, если б в нашем городе был нормальный стадион… — ответил её собеседник, — Девушка, осторожнее! — это уже адресовалось мне.

В попытке согреть начавшие леденеть ноги, я как то не так их повернула и ударила по сиденью впереди.

— Надо было ботинки одеть а не босоножки, — пожаловалась я Алле, — здесь так холодно.

— Кондиционеры… Слишком много людей… Было бы душно.

Алла, очевидно была вся в предвкушении появления Царевича и отвечала рассеянно.

Свет окончательно померк — и только один луч падал на сцену. Стало так тихо, что слышно было как дышит сидящий рядом дядечка с солидным пузиком.

И тут, небрежно, как будто он случайно сюда зашёл, в пятно света ступил невысокий молодой человек. Он нервно улыбнулся нам всем — и мне на секунду стало страшно за него. Вот этот вот парень — это и есть тот самый знаменитый Царевич? Он сейчас будет петь? Он сможет?

Не переживайте, он смог. Он взял ноту, другую, его голос лился свободно, легко, он непринуждённо выводил безыскусную мелодию — и было прямо видно, как ему нравится петь. Он даже глаза прикрыл от удовольствия, он пел один, соло, безо всякого сопровождения. И не под фонограмму. В какой-то момент его голос дрогнул — трогательная заминка, как будто он не справился со своими чувствами — и вот он уже снова поёт. А через секунду мощно вступил оркестр. Оказывается музыканты все это время уже были на сцене, просто свет падал не на них.

— А он умеет петь — прошептала я Алле.

— Да…

Царевич пропел последнюю ноту — и зал просто рухнул в овации.

Я тоже хлопала, параллельно думая, что звук здесь просто бомба, что наверное Царевич привёз с собой свою аппаратуру, потому что в нашем городке такого звука ни у кого не было отродясь.

— Следующую песню, — сказал Царевич, — наклоняя к себе микрофон, — я хотел бы посвятить тому, без которого все это было бы невозможно…

Я не расслышала, что это был за человек, потому что по залу пролились мощные аккорды — и я просто потонула в этой музыке. Музыка была проникновенная, светло- печальная. Под такую музыку я всей душой жаждала слов любви, произнесённых бархатным голосом Царевича. Но нет, в песне пелось о раздумьи над бездной. Хотя, пожалуй, так тоже было неплохо, как-то человечней, понятнее и припев про «послышится ли голос спасенья» слаженно подпевал весь з

— Я всегда мечтал петь, вот так, как сейчас, я мечтал видеть ваши лица, слышать ваши голоса, которые поют вместе со мной, — говорил Царевич, придерживая рукой гитару, — давайте споем все вместе, хором — вы так хорошо поёте! Попросим наших осветителей лучом света выбрать человек шесть — семь, Вася, слышишь? — Царевич поднял лицо вверх, туда, где над галёркой была комнатка с аппаратурой, — сделаешь? Те, кого выберет Вася, поднимитесь, пожалуйста на сцену… Не надо стесняться, — улыбнулся он девчушке в переднем ряду, на которую упал яркий луч голубоватого света — все мы можем петь.

Худенькая девочка лет четырнадцати, смущаясь, уже поднималась на сцену, так же как и мускулистый парень, и женщина, и троюродный племянник моего отца, и ещё пара других человек.

— Представляешь, он даже знает, как у нас осветителя зовут! — восхищённо прошептала я Алле, — успел узнать его имя!

Да, я была восхищена Царевичем. Он классно пел. Он умел заводить зал, он умел проникновенно общаться со зрителями — он однозначно стоил потраченных на него пяти тысяч.