— Не твоё дело, — отрезал Соловей, — ты здесь вообще ненадолго. Я дам тебе выспаться, поесть, отдохнуть а потом ты отсюда уйдёшь.

— Куда уйти? На все четыре стороны?

— Нет, я провожу тебя к Яге. И у нее оставлю. Но на многое не рассчитывай, не обещаю, что она сможет тебе чем-то помочь. Может, просто выгонит.

— А если выгонит я смогу к тебе вернуться?

— Нет конечно. Ты никогда уже больше в мой дом не вернёшься. Да и меня тут не будет. А твои монстры будут непременно — так что я в принципе не советую тебе куда-нибудь возвращаться. Просто найди себе какой-нибудь город побольше… И просто живи там.

Перспектива была, кончено, так себе.

— Я пойду принесу дрова — сказал Соловей и вышел.

И пока он возился с дровами, топил печь, хлопал заслонками я прошёлся по небольшому дому. Три комнаты, одна из которых была столовой, две остальные — спальни. Кухня вся в пыли. Пустой открытый холодильник. Зеркало в тяжёлой раме, висевшее высоко, под углом. И много фотографий. Почти на всех женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой. В мальчике безошибочно угадывался Соловей — худенький, лопоухий, с полувосторженным — полувстревоженным взглядом. Девочка, тоже миниатюрная, тоненькая с копной кудрявых волос.

— Тут так много фотографий и на всех вам лет десять.

— Мне очень долго было десять лет, — сухо сказал Соловей.

— Это как? — удивился я.

— Вот так. Пока жива была мама нам с сестрой было десять. Все время десять. Наверное, когда то мы были маленькими, но это было так давно, что я уже не помню…

— У тебя дым идёт из печки.

— Труба как будто засорилась… Надо на крышу лезть, смотреть что там.

И Соловей ушёл.

Я снова прошелся по дому. Посмотрел ещё раз все фотографии. Вот Соловей с сестрой на велосипедах, у речки. Вот они же катаются с горки. Вот сидят за книжками — неужели делают уроки? Они что, ходили в школу? А вот они с мамой — мать стоит на своих двоих ногах, никакого русалочьего хвоста. Фотографии были разные, черно-белые и цветные. С резным тиснёным краем и простые, прямоугольные. Пожелтевшие от времени — и совсем светлые, как будто сделанные не больше десяти лет назад. Но на всех них было только три человека. Соловей, его сестра и их мать.

Я подошёл к книжной полке, посмотреть, что читали эти дети, чему они учились. Но набор литературы был стандартным — советские детские книжки. Немного приключенческой литературы — Жюль Верн, Майн Рид. Кир Булычев. И что-то более современное — большой сборник дамских детективов прямиком из нулевых. Наверное, мать Соловья умерла как раз в эти годы. В одной из таких непритязательных книжиц что-то торчало, уголок какой-то фотографии. Я засунул руку за стеклянную дверцу шкафа, подцепил пальцами фото и вытащил его. На фото кучерявая девушка — видимо сестра Соловья, Гамаюн, — обернулась и вопросительно глядела на фотографирующего. Наверное, на Соловья.

— Ничего здесь не трогай! — Соловей вырвал из моих пальцев фотографию сестры, — ничего не надо трогать!

— Извини. Не буду. А когда вы… Когда вы выросли из своих десяти лет? Вы же как-то выросли?

— Мы начала расти ещё при жизни матери. Она с возрастом начала сдавать, а мы начали расти. К моменту её смерти нам было примерно четырнадцать. Ну а потом мы быстро выросли и сразу решили уйти отсюда.

Я оглядел красивый, чистый домик. Такой старомодный, в хорошем смысле этого слова. По нынешним меркам — почти музейная редкость.

— Не тяжело было покидать родной дом?

— Тяжело триста лет быть ребёнком.

Соловей спрятал фото сестры обратно в книгу. Я оглядел стены, увешанные десятилетним Соловьём.

— А я ещё думал, что у меня было посредственное детство.

— А что у тебя было?

— Да так, ничего. По мелочи. Ругали… На самом деле, уже не важно.

— Да, — кивнул Соловей, — все уже в прошлом. Пойду воды принесу.

— Давай помогу.

— Да нет, не надо. Мне ж не коромыслом воду таскать. У нас есть тележка с флягой. Просто колодец в деревне — не хочу, чтобы тебя там кто-то увидел. Слухи пойдут.

И он ушёл. Решив, все таки, помочь Соловью по хозяйству, я начал протирать пыль. Нашёл тряпку, разбил лёд в ведёрке, которое стояло на кухне, намочил тряпку, и пошёл протирать столы — полки. Потом вынес коврик — вытрясать. Потом подмёл пол.

Потом решил перестелить постель — не знаю уж зачем.

И задрав покрывало на одной из кроватей я нашёл под ним птицу.

Огромную птицу, размером с человека, по виду — мёртвую.

И это был не орёл, ни кондор, а что то по внешним формам типа соловья — но при этом она была огромная, как байдарка. Старинная кровать с панцирной сеткой провисала под её весом, как гамак. И покрывало на ней лежало почти ровно.

Один вид этого монструозного существа уже был способен выбить из колеи. А эта птица ещё была и мёртвой.

И это была засада. Птица лежала скрючив стылые лапы. Перья у нее были серые, с ярким голубым отливом. Клюв — плотно сжат. Глаза закрыты. Она не дышала и вся была какая-то пыльная.

Птица. Большая. Гамаюн? Сестра Соловья? Мёртвая?

Мне сделалось нехорошо. Конкретно нехорошо. Я настолько не хотел сообщать Соловью вот такую вот новость, что готов был прямо сейчас сбежать из его дома прямиком в Чащобу и не возвращаться. Но чувство самосохранения во мне перевесило. И для начала я просто затянул птицу покрывалом обратно.

А тут и Соловей пришёл — я услышал его шаги на веранде.

— Снегом там все замело… До нашего дома никто дорогу не чистит.

— А у тебя… У тебя… — заикаясь начал говорить я.

У меня на уме был глупый вопрос — а есть ли у Соловья другие знакомые птицы, кроме Гамаюн.

Но этот вопрос из меня так и не вышел.

— Снег… Это очень хорошо, — промямлил я.

— Ты чего? — Соловей внимательно на меня посмотрел, — что случилось? У тебя такое лицо… — Он огляделся, — ты что снова где-то копался? Что такого ты мог… Или Морена? Здесь была Морена? Да?

Дико — но сейчас я, наверное, и Морене был бы больше рад. Только бы не сообщать Соловью, что его единственная родная душа, его любимая сестра лежит мёртвая, прямо тут, на кровати, под покрывалом.

— Нет, Морена пока не приходила.

— Тогда что?

— Там… На кровати… Видишь… Там…

Но Соловей уже бросился, он уже откинул покрывало — и отшатнулся. Я успел помолиться про себя чтобы это была не Гамаюн — но Соловей уже пластался на полу, и он не рыдал, нет, он рылся под кроватью.

И он вынырнул оттуда с ларцом. Трясущимися руками он открыл его, вытащил какой-то пузырёк, и капнул из него в закрытый птичий клюв.

— Давно ты ее нашел? — накинулся он на меня.

— Да только что…

— Зачем обратно накрыл?

— Я… Просто… Это кто?

— Это она! Она! Наверное, прилетела сюда за помощью, но не дотянула…

— Она умерла?

Но Соловей уже не слышал меня, он припал к перьям птицы и разразился рыданиями.

И в этот момент я твердо решил уйти. Это было уже слишком. В рыданиях Соловья я отчётливо слышал другие рыдания — Тамары. И слышать это было невыносимо. Я вышел на веранду — чайник уже кипел. Автоматически я выключил газ…

И мимо меня пробежал Соловей, он схватил чайник и вернулся в дом.

— Глеб, найди заварку!

Зачем ему в такой момент нужна была заварка я не знал. И твердо решив, что как только я найду этот злосчастный чай, то тут же уйду, сославшись, хотя бы, на Морену с летучими мышами, я вернулся в дом.

А в доме была она. Гамаюн. Девушка а не птица. Живая. Бледная, как бумага, худая, как из Освенцима — но живая. Он пила из чашки кипяток.

— Привет, — сказала мне она.

— Глеб! Нашел заварку?

— Не надо, — Гамаюн приобняла брата, — не надо. Ничего не надо.

И она слабо ему улыбнклась.

— Так вы не умерли? — спросил я ее.

— Ещё б немножко и умерла бы. Но вы успели вовремя.

— А Соловей не хотел сюда возвращаться.

Соловей бросил на меня возмущённый взгляд.

— Если б я знал!

— А я думал, вы умерли. Сколько вы здесь пролежали, под покрывалом?