— Ругается дохлыми феями… И вас проводить до магомобиля? Тут еще нескоро будет безопасно. И не из-за шатальцев, из-за людей, лара Шейл.

— Спасибо, но… — она оглянулась — над толпой была видна только голова Валентайна в окружении кожаных шлемов констеблей.

Матемхейн пояснил:

— Пока не отчитаются, их оттуда не выпустят. Хотя, может и выпустят, но не отпустят точно.

— Тогда… Не могли бы вы проводить меня в храм?

Ей было за что благодарить богов.

— Человеческий? — уточнил на всякий случай воздушник.

— Да, — Аликс не успела ответить, как Матемхейн, оправдывая свое имя, вновь подхватил её на руки и пролетел над головами, влетая в темноту храма.

Матемхейн опустил её перед статуями трех богов и прошептал, чтобы не нарушать тишину:

— Я предупрежу эль фаоля о том, где вы. И, если вы позволите… Я помогу навести порядок в толпе?

— Да, конечно же, — так же шепотом ответила Аликс. Матемхейн тут же рванул прочь из храма. Аликс же подошла ближе к статуям и замерла с поклоном перед ними.

Созидатель, Разрушитель и Жизнь, два брата и сестра. Иногда Жизнь звали Любовью — это любило делать простонародье, не понимая, как могут быть и Созидатель, кто суть жизнь, и богиня Жизнь. Многие упрощали богов до Жизни и Смерти, до Дня и Ночи, до Света и Мрака, до Добра и Зла. Хотя тех, кто утверждал последнее, выискивала Инквизиция. Созидатель не давал жизнь. Он лишь создавал предпосылки для неё. Разрушитель не забирал жизнь — он лишь помогал мертвому вернуться к живому. Как великий круг обращения энергий в мире, когда одно передает силы для другого… Так и боги, Созидатель и Разрушитель, передавали силы друг другу. И только их сестра, стоявшая между ними, и была жизнью. Хотя Верн говорил, что она им не сестра, а жена. И это было… Странно.

Аликс сняла с себя тяжелое жемчужное ожерелье и положила его в жертвенник:

— Спасибо за жизни дорогих мне людей… Благодарю за то, что их путь вы считаете нужным и не забираете их.

Она наложила на себя святой круг и пошла прочь, замирая возле бокового придела, где росло Детское дерево. Здесь крыши не было, чтобы дерево могло расти.

Аликс замерла на пороге, не зная, стоит ли заходить. И словно в ответ на её мысли через снежную хмарь пробился лучик солнца, освещая ленточки. Аликс сделала шаг, замирая перед деревом. Смотрела на многочисленные ленточки, повязанные на ветвях. Осенних и зимних детей любили, это ближе к лету дерево почти опустеет и будет стоять голым почти до осени — весенних и летних детей не любили, слишком громкие, плаксивые, приходящиеся на трудные периоды — весенний голод да летнюю запарку с делами.

Аликс прикоснулась к одной потрепанной розовой ленточке, видать, долго висела. Края обремкались. Цвет еле угадывался… Стало жаль эту семейную пару, которая так долго ждала девочку. Девочек не любили, они в доме всегда к убыткам. Розовых лент было всего ничего — на ветвях преобладал синий цвет.

За спиной раздались шаги, и Аликс замерла, узнавая их — сейчас злость и обида прошли, оставляя только горечь непонимания.

Валентайн замер за её спиной и, стараясь не разрушить тишину этого места, спросил:

— Аликс? Ты все еще злишься на меня?

— Я не злюсь. С чего ты взял? — она не стала к нему поворачиваться — так, не видя его, говорить было проще.

— Ты… Я же вижу, что ты злишься. Пожалуйста… Я не ревную, я изо всех сил стараюсь, чтобы ты была счастлива.

— Вэл, не надо врать. Хотя бы сейчас. Хотя бы тут, у Детского дерева.

— Аликс…

Она все же развернулась к нему, чтобы не обмануться и сейчас:

— Ты ненавидишь меня? Я тебе неприятна? Я знаю, что некрасива, но… Мог бы сказать мне — я бы поняла.

Валентайн осторожно поймал пальцем капельку, летящую по её щеке:

— Не плачь, малыш…

— Это снежинка, Вэл. Я не плачу. И ну же, скажи, не уходи от ответа!

— Что сказать? Ты очень красива, и мне плевать, что у остального мира какие-то глупые каноны красоты. И я не ненавижу тебя. Я люблю тебя, Аликс! С чего ты взяла…

— С того, что мы с тобой даже не муж и жена. Понимаешь?

— Аликс…

— Я настолько противная тебе? Скажи правду, и я завтра же уеду прочь из твоего особняка. Например, к Йену. Я не буду…

Он резко шагнул к ней, прижимая к себе:

— Аликс, все совсем не так… Вспомни меня… Вспомни, какой я был… Небритый, грязный, кое-как подстриженный, с кучей синяков и ран, доказывающих, что я точно-точно уголовник, заслуживший смертную казнь. Вспомни, как ты была напугана. Вспомни, что тебя не готовили к первой ночи… Я просто не хотел, чтобы первая ночь навсегда запомнилась тебе, как что-то страшное. Первая ночь должна быть прекрасной.

— Тогда почему позже…

— Позже ты раз за разом охлаждала мой пыл… Одна твоя мазь от кашля чего стоила… До сих пор помню этот жгучий вкус на языке.

— Просто она с перцем…

— Вот-вот, — рассмеялся Вэл ей в макушку. — Аликс, я прекрасно отдаю себе отчет, что я проиграл, упустил свой шанс, но я рад, что ты будешь счастлива с Йеном.

— Вэл…

— Не злись на меня, я хотел, как лучше.

— Я даже не знаю, кто мы друг другу.

— Нет, Аликс. Ты точно знаешь, кто я тебе. Я друг. Я тот, кто всегда придёт на помощь. Да, быть может, обидит недоверием и неверием, но только из лучших побуждений… Правда, малыш.

— Я так обиделась на тебя. Ты бы только знал… Я же так глупо выглядела со своим Детским деревом… Я была такая… Такая… Такая…

— Милая. Чистая. Наивная. Любимая…

Аликс закрыла глаза, заставляя себя подавить слова о том, что друзья не признаются в любви.

Аирн, пристроив Йена на заднем сиденье магомобиля, прошелся по улице, оглядываясь: Валентайн исчез в храме, Марк продолжал что-то рассказывать констеблям, спешно оформляющим бумаги. И понять напор констеблей можно было, столичных не любили, они же тут же уберутся назад, а у них тут, в Блекберри, отчетность же строгая. А из столицы эльф потом выцарапаешь нужный отчет, и год, как назло, заканчивается, отчеты кровь из носу надо сдать вовремя…

Аирн фыркнул, отворачиваясь от слишком любопытных взглядов местных лар. Подойти к нему не решались — видимо, меч, который Аирн прихватил с собой, держа в руке, их смущал.

Снег почти перестал, облака раздались в стороны, открывая приятную синеву низкого зимнего неба. Пахло свежестью и, к сожалению, людьми — кровью, потом, смертью, углем, навозом от людских повозок.

Аирн замер, покачиваясь с пятки на носок, подгибая замерзшие пальцы на ногах и напевая:

— Пусть я старый Дубовый листок,

Я по жизни всегда одинок,

Я умру по утру, уйду я во тьму,

Только честь не отдам никому!

Он вогнал меч в узкую полоску газона, поймал уже почти отгоревшую огненную нить, пытавшуюся вернуться в Марка, и легко привязал её к солнечному лучику, пробившемуся через снежные облака.

Из магомобиля раздался тихий голос Йена — к тому с трудом возвращались силы вместе с магическими потоками:

— Забияка, что ты там делаешь?

Тот хмыкнул, продолжая смотреть на небо и щуриться от солнечного луча, светившего ему прямо в лицо:

— Греюсь!

— Иди в магомобиль — тут теплее.

Аирн обернулся:

— И меня пустят? — он выдернул из земли меч и привычно уменьшил его, отправляя в карман пальто. Главное, не забыть потом забрать.

— Иди уже, несчастный… — Йен чуть подвинулся на заднем диване, ища плед.

Аирн довольно сел рядом с Йеном, тут же подгибая под себя босые ноги, с которых капал на алую обивку дивана подтаявший снег, смешиваясь с кладбищенской грязью. И стыдно за это Аирну не было ни капли — даже укоризненный взгляд Йена его не пронял.

— Дохлые феи, ты невозможен, Аирн, — Йен укрыл его пледом.

— Ага, я такой, — согласился тот, часть пледа возвращая Йену. — Вдвоем будет теплее.

Аирн откинул голову назад, но спинка дивана ему показалась неудобной, и он самовольно взял правую руку Йена и все же бережно закинул себе за плечи, а потом еще и навалился на Йена всем своим весом, счастливо замечая: