— Конечно, — с легким поклоном Ангус отошел в сторону.

Вэл облегченно выдохнул, косясь на Ангуса:

— Пронесло! Про долг жизни он не вспомнил.

— Пока? — выгнул бровь Йен.

— Надеюсь — вообще.

Йен не стал дальше разыгрывать Вэла и пояснил:

— Никто не погиб. Потому и долга жизни нет.

— Хорошо! Тогда… Ты что-то хотел, Йен?

— Хотел, — подтвердил тот. — Я весь этот дикий разговор хотел узнать лишь одно — ты хорошо себя чувствуешь, Вэл?

Тот отмахнулся, совсем недопустимо для лара:

— Если ты про ожоги… То их у меня нет.

— Я про слив. Ты… Светишься для меня так, что глаза слепнут.

Вэл скрипнул зубами — от Йена мало что можно скрыть. Пришлось оправдываться, словно он маг-новичок, плохо себя контролирующий:

— Все хорошо. Честно. Сейчас пойду домой и лягу спать. А потом придумаю, куда слить излишки. Может, тебе охранный амулет сделаю. Или Аликс…

— Лучше для Аликс… И… Не часто ли у тебя стали происходить сливы, Вэл?

Тот нахмурился и ничего не ответил — контролировать себя в последнее время, действительно, было трудно. Из-за Йена, надо полагать. И пока Валентайн пытался подобрать приемлемый ответ, Аирн вмешался — он ткнул пальцем в грудь Шейлу, аккурат в сердце:

— Чувства… Переживания… Просто тут стало слишком много волнений. И ревности.

Валентайн вздрогнул:

— Я не ревнивый, честное слово. И нет, Йен, такие сливы ненормальны, но я постараюсь взять себя под контроль. А сейчас, извините, но мне и впрямь лучше вернуться домой. И… Йен, не загоняй себя —чуть расспроси и тоже идите с Марком домой.

Он пошел прочь, убеждая себя, что совсем не ревнует Аликс. Да и… Он вообще не ревнивый!

Аирн тихо продолжил для погрузившегося в задумчивость Йена:

— Ревность… Магия тоже умеет ревновать, она чувствует, что меняется, и это ей не нравится. Пока еще все устаканится в вашей связи.

Йен машинально кивал, провожая Вэла взглядом, и только последние слова Аирна заставили его вздрогнуть и прислушаться:

— Что? Какой связи, Аирн? Что ты такое… Говоришь.

— Магической связи, Йен. — улыбнулся Аирн. — А ты что подумал? Магической связи. Валентайн нестабилен последнее время, как раз после знакомства с Аликс.

— Или после «Веревки» — боги знают, что с ним там творили, — старательно тихо, помня, что вокруг слишком много ушей, сказал Йен.

— А ты не был в «Веревке», — просто напомнил Аирн. — Но тоже в последнее время нестабилен и творишь боги знают что. Разве не заметил?

— Я недавно после госпиталя. — Йен ткнул себя пальцем в затылок. — Моя нестабильность вполне понятна — я пережил трепанацию.

Аирн пожал плечами:

— Ну… верь в свою трепанацию… А я верю в чувства. И изменения. И вашу связь, делающую вас крепче и сильнее.

Вэл принял душ на первом этаже на половине слуг — не хотелось потревожить сон Аликс даже малейшим шумом. Он глупо продолжал надеяться, что она по-прежнему спит в его спальне, а он может поспать в кресле. Или просто посидеть рядом, любуясь ею. Ему осталось-то всего ничего — на следующей неделе должен прийти ответ из Канцелярии архиепископа Дубрийского. На следующей неделе она будет уже не его, а Йен не из тех, кого хочется обманывать. Он не из тех, на чьи чувства плевать. Потому эту ночь, уж коль она сама пришла к нему в спальню, чтобы защищать от кошмаров, он упускать не хотел. Он просто посидит в кресле и будет любоваться Аликс, пока это еще возможно. Пока она еще его, хотя бы по закону. Ему многого и не надо. Раньше не мог переступить через свои принципы, теперь тем более, нельзя переступать через дружбу и чувства близких. Он просто посидит в кресле и будет любоваться — Аликс очень красивая, пусть её красота не соответствует принятым канонам.

Он, действительно, именно так и собирался поступить. Только сел не в кресло, а на край кровати. Это было ошибкой. Мягкие матрасы прогнулись под его весом, и всегда тревожно спящая Аликс тут же проснулась, рассматривая его в предрассветной темноте.

— От тебя пахнет гарью… — тихо сказала она, протягивая к нему руку. Её пальцы неуверенно замерли, то ли собираясь прикоснуться к его лицу, то ли к волосам.

— Это неважно. Спи. — Вэл все решил сам — он поднес её руку к губам и поцеловал в запястье. Это была вторая его ошибка. Отпускать её тонкую, изящную руку не хотелось. Хотелось продолжить целовать такое беззащитное запястье, и чуть выше, нежную кожу у локтя, что совершенно неприемлемо для разводящихся супругов. — Спи, малыш…

— А мне стало страшно ночью, — призналась она и села, такая хрупкая и нереальная в предрассветном зимнем свете. Сейчас так и виделись тонкие, прозрачные крылья у неё за спиной, на которые поскупилась природа. Она точно должна летать, она же воздушница, она дитя воздуха, эфемерная и непостоянная. Вэл осторожно обнял её и прижал к себе — так было спокойнее, потому что её тонкая ночная сорочка ничего не скрывала. Ни беззащитных ключиц, ни тонкого стана, ни изящную грудь. Вот идиот, надо было не приходить — отказаться от Аликс невероятно трудно.

— Хочешь, я покараулю твой сон?

— Хочу, — призналась она. — Знаешь, может, это и неправильно… Может, ты и подумаешь обо мне плохо, но…

Она вывернулась из-под его руки и осторожно прикоснулась губами к его щеке, заставляя кожу гореть. Вэл застыл, как каменное изваяние — этот поцелуй был так желанен, и так… Так не вовремя. Надо помнить о Йене.

— …но я не хочу отпускать тебя. Я не хочу отпускать тебя, не узнав тебя.

Вэл прикусил губу — надо помнить о Йене, даже если Аликс сейчас не помнит.

— Аликс…

— Это неправильно? — она снова поцеловала его — в этот раз в губы. Легко, почти просто прикосновение, а не поцелуй, и отстранилась. А Вэл весь пылал только от простого прикосновения и не мог себя заставить отпустить её. — Неправильно?

— Малыш… Я же твой друг… — слов не хватало. Они были не те, и не то, что просилось на язык. Но долг. Честь. Дружба… Все это требовало отстраниться и дать ей свободу. Хотя бы попытаться. — Помнишь? Мы решили…

Она строго напомнила:

— Ты. Ты решил. А я не понимаю своих чувств. Совсем не понимаю. Можно я буду неправильной хотя бы одну ночь? Я хочу понять… Просто понять — кто мы и что мы… Можно же?

Он сглотнул и прошептал, наплевав на последствия:

— Малыш, можно. Только помни — я всегда могу остановиться. Одно твое слово, и я остановлюсь. — Он ведь тоже не мог не узнать её, не быть с ней, да и… Ему не привыкать быть неправильным — он всегда шел наперекор обществу, всегда и везде.

— Хорошо… — она снова запуталась в своих руках, не зная, что с ними делать. С Йеном было легко и понятно… Или, наоборот, непонятно, но упоительно, и глупых мыслей в голове не было. Не возникал вопрос, куда деть левую руку, или правую… Или куда девать губы… Йен был как вспышка, которая взорвалась внутри, растекаясь по жилам и заставляя забыть себя — лесная магия она такая… Дикая и непредсказуемая… А с Вэлом было иначе. Солнышко в сердце загорелось только от его поцелуя, а вот руки… Они мешались. Они не знали, что делать, когда губы Вэла прокладывали будоражащую дорожку от виска вниз, совсем вниз, даже под кружево ночной рубашки…

— Солнышко… Ты мое солнышко… — не выдержала Аликс, находя своим рукам и губам занятие: одна ладонь зарылась в его волосы, а вторая легла Вэлу на грудь, там, где сердце. Причем легла под ткань сорочки, прикасаясь к обнаженной коже. — Мое солнышко…

Солнышко… Аирн бы согласился с таким прозвищем Валентайна Шейла, если бы услышал его. Во всяком случае именно же солнечный луч принял магию Шейла, принял его огонь и признал своим.

***

Она выскользнула из его сонных объятий, поправила его еще влажные волосы, упавшие на глаза, укрыла одеялом. Он спал глубоко и размеренно, ничего не замечая. Огромный, пугающий, притягательный. Теплый, яркий, горький, как пепел… И её? Или не её… Мать была права — она очень невоспитанная лэса. Очень. И неправильная. Нельзя как она, быть и с Йеном, и с Вэлом. Или все же она правильная, если вспомнить ту кукольную лару, заставившую когда-то Вэла побелеть на улице? Ведь можно… Или… Она приложила ладони к горящим щекам — или нельзя? Она уже ничего не понимала. Йен и Вэл такие разные, и как тут выбрать. Как выбрать, если каждый ей дорог, просто по-своему, потому что они разные. Совсем разные.