Воевода как раз обсуждал с боярами кандидатуры женихов для Руксанды.

— Мы считаем, что подходящим женихом мог бы быть Потоцкий, — сказал логофет Тодорашку, глядя на господаря. — И молод, и красив собой. Только бы наша княжна согласилась.

— Правда твоя, — сказал казначей, — но и гетман Калиновский не тот жених, которым следует пренебрегать. Мужчина зрелый плотью и духом, человек с большой властью. Нам бы от него большая была б подмога.

Итак, пока одни ратовали за Потоцкого, а другие за Калиновского, даже не услыхали, как вошел вэтав и стукнул своей серебряной булавой о пол.

— Прибыли послы от гетмана Хмеля!

В зале наступила мертвая тишина. На разгоряченных лицах бояр появилось выражение глубокого удивления. Что это вдруг понадобилось гетману?

Вздрогнул и воевода. Какое-то недоброе предчувствие сжало сердце.

— Пригласить послов сюда! — приказал он.

В зал вошли полковник Золотаренко и с ним два есаула. Они сняли шапки и низко поклонились.

— Живи долго, князь! — сказал Золотаренко.

— Добро пожаловать! — ответил господарь. — С какими вестями прибыли, честные гости?

— Грамоту от нашего гетмана привезли, — сказал Золотаренко, доставая пакет и протягивая его воеводе. Тот передал пакет в руки Котнарскому, который стал громко читать: «Пресветлый и великий государь, досточтимый воевода! — писал гетман. — Поелику есть у меня парень, а у твоей милости — дочка, прекрасная девица, что уже заневестилась, решили мы устроить их сочетание и соединить дома наши. Тем самым перебросим дружеский мост между странами и народами, над которыми стоим. Остаюсь твоей милости добрый друг, готовый служить во всем.

Богдан Хмельницкий, гетман Войска запорожского. Писано в городе Чигирине, в лето 1651».

Контарский сложил письмо и застыл, неотрывно глядя на воеводу. Такое ему и не снилось.

Воевода, чьи покрывшиеся красными пятнами щеки свидетельствовали о клокочущем в нем гневе, сказал, едва сдерживаясь:

— Благодарим за честь, которую пан гетман Хмельницкий нам оказывает. Но мы не торопимся отдавать нашу дочь замуж. Она еще молода, у нее еще куклы на уме. Пускай порадуется беззаботной жизни в родительском доме. Так что сиятельному гетману передайте, что мы желаем здоровья и удачи во всем. А ваши милости прошу завтра на пир.

— Премного благодарны, пане воевода, — поклонился Золотаренко, — но нам надобно срочно возвращаться.

— Не смею задерживать. Прикажу дать сменных коней и провизии на дорогу.

Послы поклонились и вышли, оставив всех оторопевшими.

И если письмо гетмана было в Яссах, словно гром средь ясного неба, то ответ воеводы вызвал в Чигирине настоящий взрыв ярости.

— Говорит, молода еще, значит, дочка! — гремел гетман, ударяя кулаком по столу. — Для какого-то Потоцкого или Калиновского она как раз впору, а для сына моего молода?! Вот что старый лис выдумал! Тимошка мой на три года моложе его княжны, так я ж не говорю, что зелен. Хитрит воевода! Все-то ему ляхи мозги туманят! Панам только лапу бы запустить в Молдавию!

Богдан Хмельницкий рванул саблю из ножен и рубанул по столу.

— Еще не ослабла рука, держащая эту саблю! — крикнул он. — Ничего, перережу я путы, которыми вяжет шляхта Лупу. Добром не захочет отдать княжну за Тимоху, силой возьмем!

— Отдаст, отдаст, куда денется! — пыхнул трубкой Хлух. — Ему иного ходу нет. А вот к нам, Богдан, прискакал гонец от хана. Сдается, хотят татары пойти в Молдавию.

— Зови, пускай заходит! — сердито буркнул гетман.

Худощавый мирза, в кожаном нагруднике и лисьем треухе на голове, вихрем влетел в горницу. Он вытащил из-за голенища бумагу с зелеными восковыми печатями и протянул ее гетману. Хмельницкий развернул и быстро пробежал глазами послание хана, в котором тот извещал, что как только эта бумага получена будет, гетману со всем войском надлежит направиться в Молдавию.

«Не оставлю неотмщенным предательство Лупу, свершенное в Братуленах, — писал хан. — За тот ущерб, что нанес орде, придется потерять ему вдесятеро. А ты пусти слух, будто мы направили чамбулы наши на Москву, дабы до ушей гяура правда не дошла и не остались бы мои татары без добычи. Ты же со своим войском нанеси гяурам удар, ежели Лупу придет на ум оказать нам противление. И да поможет нам аллах...»

Хмельницкий поднял глаза и молвил:

— Передай хану мое слово: мы пойдем!

Мирза выскочил во двор, прыгнул в седло и поскакал во весь опор.

— Чуял я, что так и будет, — буркнул Хлух. — Торопит хан.

— Потерпит, не вселенский потоп. Как только Гирею помощь требуется, подхватывайся и беги. Когда же нам нужна помощь, три года не допросишься: то у татар падеж коней, то жеребятся кобылы. Пойти-то мы пойдем, но не так, чтоб очень уж спешно. Попугаем малость Лупу, пускай знает, как с нами шутки шутить.

Меж тем Лупу от своих верных людей в Крыму получил весть о том, что орда двинулась на Молдову. Не мешкая отправил он гонца к визирю Сефер-Кази, запрашивая, неужто и впрямь надумал хан Молдову рушить, и получил ответ, что идет орда окраины Московии топтать.

Василе-воевода спокойно лежал на диване, когда прибыл ходок с известием, что в пределы страны вступила татарва.

— Обманул меня визирь, усыпил лживыми словесами, погань! — топнул он ногой. — Откуда идут ногайцы?

— Один отряд идет через Сороки, другой — от Лапушны направляется к Пруту.

— Немедля нагрузить все господарское добро и отправить в Капотештские кодры. Господарыня с детьми и всем имуществом нашим чтоб в Нямецкий монастырь изволила тут же отбыть. Табуны господарские погнать в горы. Народ весь чтоб покинул город и пускай каждый угонит скот и унесет вещей, сколько может. При дворе оставить стражу — сто драбантов. Пускай логофет позаботится о том, что из нашего добра можно упрятать в тайники, и сделать это скрытно. Войску во главе с великим сердаром выйти к Пуцоре и остановить татар!

В скором времени дороги заполнились беженцами. Людей охватил ужас. На дорогах царила полная неразбериха. Одни устремлялись в леса, другие искали убежища в монастырях и крепостях. За день город совсем опустел. По ночам кричали совы и выли псы, которых хозяева забыли спустить с цепей. Они словно предвещали ту беду, что неумолимо приближалась. А напасть надвигалась черным потоком, который однажды в полдень с диким воем затопил городские улицы. Вспыхнули пожары. Густой дым, повисший над городом, затмил солнце. Пылали дома, изгороди и даже сама земля трескалась от жаркого пламени.

Оставшаяся сотня драбантов при виде несметных полчищ татар покинули двор и скрылись в лесу.

Спустя неделю в Молдавию вошел с войском и Хмельницкий. Он стал лагерем у Владника и послал в Цуцору к галге-солтану вестника с сообщением о прибытии.

— Явился, когда драка закончилась! — прошипел галга. — Очень полезен он нам теперь, когда чамбулы находятся в самом сердце Молдавии. Гневался галга-солтан на гетмана за то, что тот прибыл с опозданием, но именно приход Хмельницкого и заставил воеводу Лупу поклониться галге, поднести ему богатые дары и замириться с татарами. Однако там, где проходили басурмане, они оставляли за собой одни пепелища. Пылали села, мычали коровы, кричали женщины, плакали дети, отобранные у матерей. Великая была беда! В степях валялся дохлый скот, собирая тучи зеленых мух, ржали лошади, которых сгоняли с пастбищ.

Гетман и его полковники смотрели на текущий по дороге бесконечный поток пленников с накинутыми на шеи веревочными петлями, по сторонам которого на косматых лошадках скакали, хлопая арапниками, татары.

— Сколько пленных взял галга? — спросил гетман.

— Тысяч двадцать, мабуть! — ответил Дорошенко.

— Сильно пограбили Молдавию. И людей много угнали. Большой урон понес воевода, — покачал головой Хмельницкий. — Запорожцам стоять лагерем! Грабежа не допускать, и так татарва обобрала все вокруг.

Перед гетманом предстал какой-то сотник.