Угрызения совести соответствуют нулю на термометре любви: как только такая отметка преодолена, это означает, что чувства угасли.
И если для человека наступает минута, когда он проклинает свое участие в совершенной ошибке, то близится время, когда он проклянет и соучастницу своей вины.
На самом деле Луи де Фонтаньё почти перестал любить Эмму с того самого дня, как она отдалась ему. Любовь — это всего лишь вечное желание. Существуют беспокойные натуры, у которых это желание пробуждается только перед неведомым или перед тем, что ускользает из их рук; натуры, для которых обладание неминуемо становится разочарованием; натуры, которые, находясь на небе, стремятся спуститься на землю; души несчастные и измученные, обреченные, пока молодость воспламеняет их кровь драгоценным жаром, изнурять себя неясными стремлениями и боготворить лишь звезды, даже если они принимают за небесное светило отражение ничтожной плошки, мерцающее в сточной канаве.
Луи де Фонтаньё был человеком порядочным, и он смотрел на то, что происходило в его душе, сквозь пелену своих чистых и деликатных чувств.
Он пребывал в убеждении, что все еще обожает Эмму, и настойчиво уверял себя, что если только он не самый подлый и не самый презренный из людей, то по-другому и быть не может и что надо верить своим собственным словам. Однако молодой человек не находил в себе больше того возбуждения, которое прежде заставляло вскипать кровь в его жилах, когда он приближался к Эмме; Луи де Фонтаньё оставался равнодушен к очаровательному кокетству целомудренной женщины, о которой когда-то он не мог думать без трепета; он не находил больше прелести в прикосновении к ее руке и всевластия в аромате, который оставляли ее волосы, когда она проходила мимо; шелест ее платья потерял для него свою выразительность; изящные складки одежды, облекавшей ее тело, стали для него иероглифами, ключ к разгадке которых уже не искали его сердце и его чувства; он испытывал скрытое недовольство не только когда какой-нибудь навязчивый человек становился между ним и его любовницей, но и когда они были одни. Оставаясь наедине с ней, посреди любовных излияний он был вынужден отыскивать слова, следить за своими жестами, сознательно оживлять свой взгляд; все его способности оставаться в любви непосредственным были мертвы.
И тогда отвращение, испытываемое им к положению, в каком они оказались, пришло на помощь тайным стремлениям его сердца. Если сначала Луи де Фонтаньё оплакивал исключительно Эмму, то мало-помалу он стал приписывать и себе некоторую долю в роли жертвы и подло проливать слезы над своими собственными невзгодами; затем лучи ореола, который еще сохраняла в его глазах благородная женщина, померкли один за другим под веянием мыслей, внушенных ему себялюбием. Он дошел до того, что его стали удивлять необычайные способности, какие г-жа д’Эскоман с ее изысканным умом проявила в своих бездуховных занятиях; он отождествлял благородную хозяйку бельевого магазина с пошлым ремеслом, каким она занималась. Он забывал, что это госпожа маркиза д’Эскоман доблестно служила своей вере и своей любви за этой скромной витриной! Он видел за прилавком лишь г-жу Луи, рожденную, сотворенную и явившуюся на свет с вкусами, предпочтениями и потребностями скромной мастерицы, и вздыхал при мысли, что двум их судьбам суждено быть связанными навечно.
Наконец, в то самое время, когда мы снова встречаемся с ними, кое-что из того, что происходило в душе Луи де Фонтаньё, стало проявляться внешне; у него случались часы грусти, которую г-же д’Эскоман со всей ее сердечной заботливостью не удавалось рассеять; он ринулся в развлечения, не имеющие отношения к его домашней жизни. При распределении их скромного семейного бюджета он позволял себе тратить больше, чем имел бы на это право, если бы ему пришло в голову подумать не только о себе. Тем не менее Эмма была так ослеплена страстью и желанием быть счастливой, что для нее еще не настало время отягощать свое сознание этими опасениями; удрученность, которую ей невозможно было не заметить у своего любовника, она относила на счет беспокойства, проявляемого им о ее судьбе, и печали, испытываемой им при виде того, что ей приходится заниматься физическим трудом; и она еще больше старалась подчеркивать удовлетворение, какое вызывала у нее собственная участь.
Такое положение могло бы тянуться еще очень долго, оно, вероятно, длилось бы вечно, если бы молодые люди, смирившись с тем, что с их любовью произошла перемена в худшую сторону, могли бы в то же самое время переменить окружавшую ее обстановку.
У них оставалось слишком много точек соприкосновения со светским обществом, чтобы в тот или иной день, несмотря на заботы, предпринимаемые ими с целью избегать прежних знакомых, не произошла бы неожиданная встреча, которая должна была вывести Луи де Фонтаньё из его безучастного состояния.
Все, что их окружало, таило в себе беды, подобные тем, что остались у них за спиной.
Среди мелких парижских торговцев всегда существуют соседские отношения, и их трудно избежать. Чета Луи терпела их так, как в церкви терпят общую службу мученикам;
но молодые люди были столь далеки в своих привычках от образа жизни большей части тех, кто жил в той среде, где они заняли место, что их взаимная неприязнь не позволила этим отношениям просуществовать и одного дня.
Однако в нескольких шагах от их дома жили часовщик и краснодеревщик, которых они находили менее отталкивающими, чем подобных им людей, и с которыми они поневоле остались в добрососедских отношениях: Луи де Фонтаньё от нечего делать, а Эмма для того, чтобы не вызывать на себя множество обвинений в глупой гордыне, уже брошенных соседскими кумушками.
Господин Бернье — так звали часовщика — заслуживал лишь отрицательной оценки во всем, что выходило за рамки его профессии, и был нулем, которому относительную цену придавала г-жа Бернье; при этом он очень гордился своим положением слева от положительных величин. Госпожа Бернье до приезда Эммы и в самом деле слыла первой щеголихой в среде мелких торговцев из квартала, примыкавшего к церкви святой Магдалины. Воспитанная в пансионе, она вынесла оттуда тщеславие и подавлявшее всех соседок умственное превосходство. Завистливая и болтливая г-жа Бернье проникла в дом той, которую она называла мелкой торговкой бельем и по праву считала своей соперницей, с целою выведать ее секреты и воспользоваться ими, если это удастся. Впрочем, она с чисто женским умением скрывала свои недобрые намерения под видом дружеских чувств.
Краснодеревщик и его жена — фамилия их была Вердюр — были тружениками, и в этом снискали себе славу. Господин Вердюр принадлежал к тем добрым, честным и трудолюбивым парижским мастеровым, что жаждут знаний, поэтому он всегда с интересом беседовал с Луи де Фонтаньё и гордился тем, что тот подавал ему руку. В свою очередь жена его, бывшая цветочница, относилась к Эмме с искренней симпатией.
Стоял один из первых весенних воскресных дней.
Эмма, Луи и Сюзанна находились в Кло-бени, этом гнездышке лучших воспоминаний влюбленных, этом уединенном прибежище, где не смолкли еще звуки их первых поцелуев. То было одно из еженедельных посещений дорогого для Эммы обиталища, где она закаляла свое мужество и черпала неизменное спокойствие, с каким ей удавалось сносить свои невзгоды в надежде вернуться когда-нибудь сюда навсегда.
В то же время на Луи де Фонтаньё Кло-бени, казалось, не оказывало никакого воздействия. Он следовал туда за Эммой; однако, если он и сопровождал ее в трогательных паломничествах к каждой из вех, стоявших на пути из настоящего в прошлое, ему с огромным трудом удавалось удерживать себя на уровне детских восторгов, с какими молодой женщине нравилось узнавать каждый из уголков, видевших их первые поцелуи, их счастье. Вот почему, чтобы избавиться от таких испытаний, он пристрастился к удовольствиям, к развлечениям, какие г-жа д’Эскоман лишь с трудом могла разделять с ним, — к рыбной ловле и охоте.
Тем не менее в это воскресенье, после утомительной недели, Луи де Фонтаньё выглядел столь грустным, что Эмма, все еще полагавшая, что она владеет волшебной палочкой, способной прогнать тучи со лба своего возлюбленного, решилась сопроводить его на рыбную ловлю.
