Под ее ногами кудахтали куры, в двух шагах от нее красавец-петух затягивал свою задорную песнь; по крыше порхали голуби, отливая на солнце лазоревым и золотистым тонами своего оперения. Эмма ощутила доселе неведомое ей расположение к этому маленькому народцу, призванному вносить оживление в ее одиночество, и не пожелала покидать двор, не собрав вокруг себя всех этих пернатых с помощью нескольких пригоршней зерна.
Несмотря на протесты Луи де Фонтаньё, имевшего веские доводы для желания прежде всего заставить ее подняться на второй этаж, Эмма осмотрела весь нижний этаж вплоть до малейших его закоулков.
В определенных обстоятельствах жизни женщина видит не глазами, а чувствами. Эмма была так опьянена счастьем видеть осуществленными свои мечты, что, не обращая внимания на весьма многозначительную гримасу Сюзанны, она находила в окружающем возмещение этой разрухе и этой бедности, какое, кроме нее, никто, вероятно, не сумел бы здесь обнаружить.
Но когда она поднялась по деревянной лестнице, прилегавшей к наружной стене дома, на второй этаж и Луи де Фонтаньё ввел ее в сплошь обтянутую набивным кретоном комнату, предназначенную для нее, и в маленькую гостиную с мебелью розового дерева, где она могла бы днем работать или отдыхать, радости ее уже не было границ. Это была уже не маркиза д’Эскоман, с детства привыкшая к роскоши современных жилищ, а гризетка, завладевшая обстановкой, которая составляла мечту ее жизни. Эмма переходила из комнаты в комнату, садилась в кресла, переставляла фарфор и придавала более изящный вид букетам сирени, барвинков и боярышника, которые Луи де Фонтаньё накануне расставил в вазы; она осмотрела библиотеку, составленную из ее любимых книг, раскрыла все шкафы, восторгаясь их удобством, и распахивала все окна, восхищаясь открывающимся из них чудесным видом, подзывала к себе Луи, чтобы вместе с ним полюбоваться изумрудно-зелеными водами Марны, плескавшимися у стен дома, и возвышавшимися на островках Анго и Корморан тополями, покрывавшими своей сенью рукав реки, который разделяет эти острова, и рассеивавшими своей листвой свет, который испещрял темную поверхность воды тысячами серебристых искр; она показывала ему видневшийся на горизонте Венсенский донжон, словно встававший из массы зелени вокруг него и черневший на фоне лазурного неба; все это она сопровождала громкими возгласами изумления и восхищения; с восторгом искренне любящего сердца она благодарила своего возлюбленного; она спрашивала его, ощущает ли он, подобно ей, как в его сердце проникает признательность Богу, сотворившему природу в Бри столь прекрасной и столь величественной, чтобы она служила достойным окружением их любви.
Но в то время как Эмма безмятежно и радостно витала в своем счастье и ей представлялось, что это счастье превзошло все ее ожидания и распахнуло ее душу для ощущений, дотоле ей неведомых, в то время как она выражала это счастье излиянием чувств, совершенно ей несвойственным, у Луи де Фонтанье, в противоположность ей, казалось, несколько угас страстный пыл, столь замечательные образчики которого давали его письма к ней. С молодым человеком случилось то, что бывает со всеми, кто дает волю своему воображению: оно завело его так далеко в область несбыточных мечтаний, что в реальности ничто не могло его теперь удивить. Все наслаждения, какими не переставала насыщать свое сердце г-жа д’Эскоман, притупились для него; они потеряли для него характер новизны и неожиданности, придающий им такую огромную прелесть; он оставался равнодушен и, сознавая свое равнодушие, упрекал себя за него как за преступление; он не мог, как это делала Эмма, находить, что никогда еще солнце не было таким лучезарным, воды реки — такими прозрачными, ветерок — таким благоуханным, листья деревьев — такими переливчатыми по цвету, а пение птиц — таким нежным, как в эту минуту.
Но Эмма не замечала этого легкого не созвучия, существовавшего между внешним проявлением чувств Луи де Фонтаньё и восторгами, каким предавалась она сама; если бы она и заметила его, то не осмелилась бы упрекать своего возлюбленного, ведь ей, искренней в своих восторженных чувствах, казалось невозможным, чтобы он не разделял их.
Но, тем не менее, у нее были и некоторые задние мысли. В то время как Луи де Фонтаньё изумлял ее сельским прибежищем, приготовленным им для их любви, она размышляла о том, что осуществленный ею отказ от своего состояния вполне может позднее нарушить их душевный покой; но этот день их воссоединения полностью принадлежал их любви; Эмма полагала, что ей не позволено иметь другие заботы, кроме одной — любить и быть любимой.
И на протяжении всего дня она безоговорочно предавалась упоению, охватившему целиком все ее существо.
Если Сюзанна оставляла на какое-то время молодых людей наедине, начинались беседы и бесконечные излияния чувств — так много у них было что рассказать друг другу и о чем спросить друг друга, выразив свою обоюдную признательность и любовь; затем следовали долгие объятия и заверения в вечной преданности, которые нельзя ни повторить, ни понять. Когда же Сюзанна появлялась снова, некоторая скованность, возникавшая у влюбленных из-за ее присутствия, казалось, удваивала ценность их общения между собой. Они украдкой пожимали друг другу руки, и этого прикосновения было достаточно, чтобы заставить трепетать их тела. Молодые люди шепотом обменивались словами любви, наполнявшими их глаза нежной томностью. Порой они осмеливались и на поцелуй, доставлявший столько же удовольствия тому, кто позволял себя целовать, сколько и тому, кто украдкой целовал; когда же Сюзанна заставала влюбленных врасплох, они громко смеялись.
Несмотря на возражения Сюзанны, ссыпавшейся на неприличие подобных обязанностей для г-жи д’Эскоман и подкреплявшей свои доводы обвинением ее в полнейшем кулинарном невежестве, Эмма вознамерилась помогать гувернантке в приготовлении еды. И поскольку никто в их скромном жилище не имел права оставаться без дела, Эмма потребовала, чтобы, в то время пока она будет отдаваться этим новым для нее обязанностям, Луи де Фонтаньё расчистил кусты ракитника и сирени, под которыми ей захотелось обедать; однако занятия эти разъединили влюбленных, и они не замедлили оставить свои рабочие места, чтобы вновь обрести друг друга. Луи де Фонтаньё от души смеялся над неловкостью, с какой бывшая светская дама исполняла обязанности, возлагаемые ею на себя. Эмма брала из рук своего возлюбленного тяжелый заступ и давила на него своей тонкой изогнутой ножкой, но при этом ей не удавалось даже затронуть поверхность земли.
После обеда они покинули устроенную ими беседку и, взявшись за руки, направились в сторону сада, тянувшегося вдоль берега реки.
Глядя, как они удаляются, Сюзанна плакала от умиления. Никогда еще щеки ее дорогой девочки не горели таким румянцем, как сегодня, никогда еще на ее устах не играла такая счастливая улыбка, никогда еще глаза ее так ярко не блестели; бедная старушка хвалила себя за победу, одержанную ею, как она полагала, над смертью.
Было семь часов вечера. Солнце уже спустилось за горизонт, и его диск, наполовину скрытый за радующими взор далями холма Сюси, озарял его багровым цветом и придавал реке, широко разлившейся у его подножия, вид огненного озера.
Воздух был пропитан невыразимым благоуханием весны — того времени года, когда чудится, что даже листья пахнут, как цветы, и из самой земли исходят запахи ежегодного возрождения жизни растений.
Легкий ветерок тихо колыхал высокие травы, шелестела листва тополей, и этому шелесту вторило радостное вечернее приветствие, какое дневные пернатые посылали светилу, дававшему им свое тепло и свет.
Несколько запоздалых стрекоз слегка касались своими стальными грудками острых листьев дикого ириса и стрелолиста; несколько пчелок еще жужжали над незабудками, барвинками и фиалками, расцвеченным поясом окаймлявшими берег реки.
То были минуты, когда природа, стараясь казаться еще красивее, с любовью наряжается во всем своем великолепии, перед тем как погрузиться в молчание и мрак, — возвышенный урок, не потерянный для мудрецов, которые увенчивали себя розами, когда им предстояло перейти от жизни к смерти, этой недолгой тьме, предшествующей воскрешению!
