Вероятно, то, что она сейчас свободно, подчиняясь своему первому побуждению, принесла себя в дар, освежило ее душу, еще не полностью очерствевшую от дыхания разврата.

Несомненно, что ее увлечение Луи де Фонтаньё было всего лишь одной из необузданных прихотей, особенно свойственных женщинам, не научившимся подчинять свои желания законам стыдливости, а страсти — правилам долга; однако эта прихоть увлекла ее гораздо дальше, чем можно было предсказать.

Луи де Фонтаньё был первый по-настоящему молодой человек, с которым познакомилась Маргарита. Сердце и чувства г-на д’Эскомана и его друзей напоминали старика "в румянах и парике. Избыток жизненных сил, свежесть чувств, искренность в проявлении благодарности, свойственные двадцатилетнему человеку, стали для нее откровением. Ей открылось, что преждевременно состарившийся господин, сумасбродный и самодовольный, на которого прежде уходило все ее время, давал ей лишь смехотворную подделку под любовь. Ее охватил восторг, когда пестрые лохмотья, которыми была прикрыта эта подделка, мало-помалу спали, а ей открылся сияющий и прекрасный кумир, олицетворяющий волю.

Внезапно, когда перед ней распахнулись доселе неведомые ей горизонты, ее прихоть обратилась в страсть.

Она была опьянена счастьем; сердцу ее стало тесно в груди; несмотря на пронизывающий холод, она откинула вуаль, чтобы утренний ветерок освежил ей лицо, и пошла быстрым шагом. Ей показалось, что она не сможет дышать в тесной комнате заведения Бертрана; она вышла из города и направилась по тропинке, которая вела в сторону равнины; оказавшись среди поля, она села на противоположной стороне придорожного кювета и, как во времена своей юности, принялась гадать на маргаритках, спрашивая, любит ли пламенно ее тот, о ком она думала.

В любви куртизанок всегда есть что-то пасторальное или мистическое, если только к этой любви не примешиваются денежный расчет или тщеславие.

Был тот час, когда сельская местность пробуждается; в небе пели жаворонки; в бороздах кудахтали куропатки; по мере того как солнце освобождалось от завесы тумана, лежавшего на равнине, издали доносился звук колокольчиков, извещавший, что стада отправлялись на пастбища. Дорога оживлялась: крестьяне везли зерно и овощи на городской рынок, пастухи и пахари выходили на работы, а босские молочницы в своих длинных черно-белых полосатых накидках несли на головах жестяные кувшины с молоком.

Все останавливались и с удивлением рассматривали эту женщину, одетую в бархат и шелк, сидевшую на голой земле и в столь ранний час.

Маргариту утомило их любопытство, и она отправилась домой.

В дверях "Золотого солнца" ее встретил хозяин.

Как сторонник добронравия, г-н Бертран был весьма недоволен поведением своей постоялицы. Одним из первых он узнал, что г-н д’Эскоман порвал с Маргаритой, и поднялся в комнату девушки, чтобы спросить ее, есть ли правда в подобных слухах; не застав ее дома, он заключил, что ночные шалости и были причиной встревожившего его разрыва маркиза с любовницей, и проникся глубоким негодованием по отношению к ней.

Господин Бертран рассказал Маргарите, какая о ней идет молва, и объявил, что, поскольку она не имеет больше чести принадлежать господину маркизу д’Эскоману, ей следует подыскать себе пристанище за пределами гостиницы "Золотое солнце".

Маргарита чрезвычайно дерзко рассмеялась г-ну Бертрану в лицо; она и не думала, что могло быть иначе, чем он ей сказал. В своем недавнем раздумье она уже задавала себе вопрос: сможет ли она лгать окружающим? Но едва в ее сердце отзывалось имя Луи де Фонтаньё, она чувствовала, как щеки ее воспламенялись, ноздри расширялись, как у львицы, заслышавшей рычание своего льва, и она понимала, что всякое притворство, всякое соглашательство для нее будут невозможны.

В конце концов, что для нее значили благодеяния г-на д’Эскомана и уважение г-на Бертрана? Более того, новость о том, что уже разнесся слух о ее новой любви, вселила в нее чувство некоторого удовлетворения; она настолько гордилась своим счастьем, что полагала себя достойной зависти.

Маргарита поднялась к себе в комнату, распевая как славка, запертая в клетке, в тот момент, когда прутья ее золотит солнце; однако она позаботилась открыть окно и, складывая платья или заворачивая украшения, время от времени высовывалась наружу и с мучительным беспокойством поглядывала на улицу.

Всего лишь несколько часов назад она рассталась с Луи де Фонтаньё, а разлука уже казалась ей слишком долгой. В лихорадочном волнении она ходила взад и вперед по комнате и все чаще и чаще останавливалась у окна, оправдывая при этом нетерпеливость своих желаний благовидными предлогами. Разве не должен был тот, кому она отныне принадлежала, быть здесь, чтобы решить, где ей теперь следует искать пристанище?

Она отнесла промедление своего нового любовника на счет его скромности; сев за стол, она написала ему письмо; в ту минуту, когда она сложила и запечатала его, в дверь кто-то постучал.

— Это он! — воскликнула молодая женщина.

В один прыжок она пересекла комнату, открыла замок и оказалась лицом к лицу с маркизом д’Эскоманом.

Дворянин был бледен и настолько взволнован, что вынужден был сесть, прежде чем начать разговор.

В лице Маргариты не сквозило ни малейшего замешательства, оно выражало только чувство раздражения, вызванное у нее этим визитом. С той поразительной уверенностью, какую придает страсть тому, кто ее испытывает, она спросила маркиза, что ему угодно.

Как мы говорили, г-н д’Эскоман ожидал совершенно иного приема. Вместо слез и раскаяния, на которые он в своем великодушии рассчитывал, маркиз встретил рассеянную беспечность и ироничную сдержанность; мужественное самообладание молодой женщины само собой поставило ее на высоту той роли, какую г-н д’Эскоман намеревался разыграть сам.

Сердце прожигателя жизни, словно электрическим разрядом оживленное этим вторым ударом, ожесточилось; маркиза охватил гнев, и в нем он нашел грозившие оставить его силы, так что ему удалось разыграть спокойствие, излагая Маргарите ходатайство, посредником по которому он стал.

Как ни легки были нравы и ни вольны были речи в среде, в которой молодая женщина провела последние три года, сколь ни далеки были от строгости нравственные устои, сотни раз за это время излагавшиеся в ее присутствии, она не скрыла своего отвращения и к посольству, и к посланнику, не сумев удержаться и заклеймив их насмешками.

Затем, когда г-н д’Эскоман, проявляя к бывшей любовнице поистине отеческую заботливость, пожелал открыть ей глаза на последствия, которым она подвергнется, если вступит в связь с бедняком, каковым по предположению маркиза был ее любовник, Маргарита в ответ с гордостью произнесла имя Луи де Фонтаньё.

Это откровение поразило маркиза словно удар грома; все подмости его утреннего бахвальства рухнули, и ему открылась эта интрига, нити которой, как он видел, держала рука г-на де Монгла; он предчувствовал, что тот не позволит, чтобы общество дало себя обмануть и поверило, будто это он, д’Эскоман, стал инициатором своего разрыва с Маргаритой; он видел, кроме того, что рассеялись все его тайные надежды на примирение с ней. Признавая, что Маргарита в самом деле имеет над ним власть и в то же самое время предполагая, что любовник ее никому не известен и малозначителен, он внутренне хвалил себя за то, что ему можно будет сказать: "Да мне это совершенно безразлично!" или: "Она так плакала, что я согласился отложить наш разрыв", как это всегда полагается тому, кто играет роль сильного мужчины; но после огласки, которую получила его дуэль, ни одна из этих уловок не была осуществима.

Впрочем, в любовных историях, которые мы пытаемся описать, есть странные отклонения от нормы: если измена отвратительна сама по себе, то еще более отвратителен может быть выбор того, с кем тебе изменяют: у ревности есть свои антипатии и свои снисхождения.

Никакой другой соперник, никакой другой преемник не был бы столь неприятен г-ну д’Эскоману, как тот, кто еще прежде задел его самолюбие, а затем сыграл такую прекрасную роль в их поединке накануне.