За несколько часов молодой человек уже в который раз начинал распутывать, в соответствии со своей фантазией, приключение, героем которого он стал. Он рисовал себе, как, наперекор враждебности Сюзанны Мотте, он устанавливает согласие в семье маркиза и заставляет супругов переживать запоздалый медовый месяц, а когда к этому примешивалась фантастика, видел свое собственное лицо, заместившее звезду с серебристым ликом; с облачной высоты он наблюдал за счастливым исходом своих трудов и находил удовольствие в том, что обрамлял эту картину множеством разукрашенных арабесок.

Однако мы не будем утверждать, будто Луи де Фонтаньё стоял достаточно высоко над некоторыми пошлыми предубеждениями, чтобы такой исход дела оставил его сердце свободным от всякого рода горьких и обидных чувств; в конце концов его воображение усложнило сценарий эпилога, и понемногу он стал подталкивать Провидение к тому, чтобы приберечь для него роль, не самую неприятную из тех трех ролей, что там были.

Тем не менее, поскольку он не мог полностью избавиться от сомнений по поводу такого неопасного варианта первоначального сюжета, обманчивый мираж, который обычно был в состоянии остудить возбуждение его мозга или души, на этот раз лишь усилил его.

Видя равнодушное отношение маркиза к Эмме, Луи де Фонтаньё не мог удержаться и не думать о том, сколь малый вред принесет он этой женщине, заставив ее полюбить его и подобрав, чтобы оживить у своего сердца, этот очаровательный букет, оставленный увядать в углу. Добавим, что с такой возбудимостью человеческой души (а в нас ведь есть две души — душа человеческая и душа небесная) его страсть должна была стать сильнее из-за препятствий, которые, как он видел, ему предстояло преодолеть.

В самом деле, он опасался того, что Сюзанна Мотте могла сказать Эмме. Сколь ни нелепы были предположения о его сговоре с маркизом, Луи де Фонтаньё, который расстался с Эммой, имея столь чистые и столь жертвенные намерения по отношению к ней, не мог вынести мысли, что он увидит, как эти намерения будут опорочены в глазах маркизы. Он опасался того, что маркиза, на которую с ее самого раннего детства оказывала влияние Сюзанна, разделит мнения этой женщины. И потому молодому человеку казалось невозможным и думать о том, чтобы предстать перед Эммой до того, как он предпримет серьезную попытку исполнить данное ей обещание.

Конечно, начало его действий было неудачным, и несколько минут разговора с г-ном д’Эскоманом убедили его в том, что маркиза не так-то легко поколебать в его мнении относительно супружеского порабощения.

У Луи де Фонтаньё, совершенно неопытного в подобного рода делах, хватило простодушия признаться себе в своей неопытности. И он вспомнил о шевалье де Монгла, который, как ему казалось, мог дать ему дельный совет, и в этих затруднительных обстоятельствах решил обратиться к нему, не открываясь перед ним полностью.

С этой целью он и пришел в "Золотое солнце" минут на двадцать раньше назначенного часа, надеясь застать там г-на де Монгла, который, на правах радушного хозяина, должен был, естественно, прийти первым, чтобы заказать ужин.

Служанка родом из Перша, свежая и упитанная, выполнявшая одновременно и роль полового, и роль помощницы на кухне, провела молодого человека в кабинет, смежный с обеденным залом.

В этом кабинете Луи де Фонтаньё и увидел того, кого он искал.

Шевалье восседал в широком кресле. Перед стариком стояли початая бутылка мадеры, два бокала, чернильница и лежал лист бумаги.

Рядом с ним, весьма близко, находилась г-жа Бертран, которую галантный шевалье де Монгла заставил сесть на стул.

У другого конца стола стоял в почтительном выжидании г-н Бертран; он был в своем боевом одеянии: белая куртка, фартук и кухонный нож за поясом.

Собрание разрабатывало меню ужина, который в тот вечер маркиз давал для золотой шатодёнской молодежи и для подготовки которого г-ну де Монгла были предоставлены самые широкие полномочия.

Дискуссия шла весьма оживленно.

Шатодёнский Бери, застигнутый врасплох, мог предложить шевалье лишь самые простые блюда, возмущавшие изысканные вкусы достойного дворянина; в связи с торжественностью случая ему не хотелось кормить своих сотрапезников лишь рагу из садовых овсянок и подливкой из славок.

Напрасно г-н Бертран расхваливал свои самые отменные соусы, чтобы предоставить в ином виде пулярок, ножку косули и луарскую форель, хранившиеся в его кладовой: г-н де Монгла в своем презрении проявил себя безжалостным.

Господин Бертран пребывал в удрученном состоянии.

Проникнутая жалостью к мужу, г-жа Бертран пыталась вмешиваться в обсуждение.

Хотя эта славная женщина была уже не первой молодости и цвет лица имела слегка багровый, она давно уже знала, что один ее взгляд или одна улыбка могут возыметь большую власть над шевалье, чем все красноречие трактирщика.

В знак согласия с ее волей г-н де Монгла обнимал г-жу Бертран за талию, и условленное блюдо заносилось в меню.

Затем, чтобы заглушить свои сожаления и простить себе проявленную слабость, он потягивал из бокала мадеру.

И по мере того как листок с меню ужина заполнялся, бутылка опорожнялась.

Не стоит и говорить, что в г-не де Монгла была слишком сильна галантность прошлого столетия, чтобы, поднося стакан к своим губам, он не приглашал и г-жу Бертран последовать его примеру, и та принимала эти предложения со всякого рода стыдливыми ужимками.

Что же касается г-на Бертрана, то ему ничего не оставалось, как теребить свой колпак.

Заметив Луи де Фонтаньё, он поспешно подошел поближе к своей супруге.

Нравственность г-на Бертрана допускала такую фамильярность шевалье только при закрытых дверях.

Господин де Монгла, придерживавшийся не столь строгих нравов, легонько обнял одной рукой за талию г-жу Бертран, которая сделала вид, будто защищается от шевалье, при этом обворожительно улыбнувшись, а другой рукой оттолкнул трактирщика, упершись ему в живот.

— Какая муха вас укусила? — вскричал он. — Вы что, любезнейший, с ума сошли? Где вы такому учились, что имеете притязание присутствовать при моем разговоре с господином де Фонтаньё? Разве вы не замечаете по его виду, что он намеревается сообщить мне нечто чрезвычайно важное?

— О господин шевалье, — смиренно отвечал Бертран, да хранит меня Господь от такой дерзости! Пойдем, Луиза, — продолжал он, обращаясь к жене, — предоставим господ их делам.

— Нет! Ваша жена останется: красивая женщина всегда на своем месте в обществе двух дворян. К тому же, осталось решить, что вы подадите нам на закуску и на десерт. А закусками и десертами всегда распоряжаются женщины.

Однако, поскольку г-н Бертран явно не хотел уходить и еще ближе подошел к жене, всем своим видом показывая, что он никоим образом не согласен уступить желаниям шевалье, тот крикнул:

— Отправляйтесь к своим плитам, поваришка! Какого черта! Вы всегда подслушиваете, о чем я говорю с госпожой Бертран; предупреждаю вас: это мне не по вкусу.

Затем, ничуть не боясь вызвать еще более жгучую ревность г-на Бертрана, шевалье наклонился к уху его жены и прошептал ей несколько слов, заставивших ее покраснеть до корней волос.

Господин Бертран исчез.

— Итак, что за ветер принес вас первым? — обратился шевалье ко вновь прибывшему.

— Меня привело желание поздравить вас с удачным исходом вашей дуэли с господином де Гискаром, — отвечал Луи де Фонтаньё. — В городе я узнал, что вы вышли из поединка целым и невредимым, и отправился к вам домой, чтобы удостовериться в этом; там мне сказали, где вас можно найти, и я не побоялся прийти и отвлечь вас от важных занятий, чтобы просить вас принять мои самые искренние поздравления.

— Черт возьми! Какое внимание! — откликнулся г-н де Монгла, нахмурив брови, ибо ему вдруг пришла на ум дурная мысль, что Луи де Фонтаньё более волновался судьбой одолженных ему пятидесяти луидоров, чем им самим.

— Но Луи не понял этого и заметил лишь улыбку на лице шевалье. Присутствие г-жи Бертран несколько нарушало его замысел. Поэтому он поспешно спросил, словно подкрепляя свои первые шаги: