Эти последние слова Сюзанна произнесла сдавленным голосом, покачав головой. Казалось, что зловещее предсказание с трудом вырвалось из ее горла. В заключение она разразилась рыданиями. Затем, взяв с рабочего столика какое-то вышиванье, которого касались руки ее хозяйки, она стала осыпать его поцелуями и обливать слезами.
Страстность, с которой пожилая женщина выражала свои чувства, глубоко взволновала и удивила Луи де Фонтаньё; он не мог себе представить, что в ней таится такая необычайная привязанность к г-же д’Эскоман и был совершенно ошеломлен услышанным. Он невольно сравнивал ее любовь со своей страстью к маркизе: несомненно, она уступала чувствам старой кормилицы. Несмотря на бессвязность слов Сюзанны, несколько простоватой в своем прямодушии, эта женщина казалось ему великой и благородной; он смотрел на нее с ревнивым любопытством, завидуя ее пламенным взглядам, столь хорошо свидетельствующим о пылкости ее любви.
И все же он принялся защищать маркиза, не слишком хорошо сознавая, что говорил:
— А не преувеличиваете ли вы последствия поведения господина д’Эскомана? Мне кажется, оно не должно повлечь той роковой развязки, какую вы предсказываете. К тому же, почему надо терять надежду, что он может обратиться на путь добра?
Сюзанна пожала плечами и бросила на молодого человека презрительный взгляд, доказывавший ему, что она ни слова не упустила из его разговора с г-жой д’Эскоман.
— Послушайте, — произнесла она наконец, — я ведь хорошо знаю свою госпожу, не так ли? И в любой миг, лишь взглянув на нее, могу сказать, что происходит у нее в душе. А уж самого маркиза, сударь, я знаю еще лучше. Вернуться к жене! Да разве моя Эмма распутница? Разве она способна лгать, изменять, чтобы понравиться мужу?
— Я повторяю вам то, что сказал госпоже маркизе: если мне не удастся вернуть ей мужа, это не будет моей виной, но я предприму такую попытку.
— Будет вам, молодой человек, неужто вы думаете, что надо мной можно так же насмехаться, как и над моей бедной овечкой? Что за комедия! Кто знает, а не сам ли маркиз подсказал вам эту мысль? Разве он не способен на все самое низкое и подлое? Его бы прекрасно устроило, если бы мы дали ему повод обвинить нас… Да, — продолжала Сюзанна, как будто размышления утвердили ее в этой мысли, — да, это он вас подослал, я уверена в этом; но будьте спокойны, Эмма будет предупреждена; вы еще не успеете переступить порога нашего дома, как я ей скажу все, что об этом думаю.
— О! Вы не сделаете этого, сударыня, умоляю вас! — воскликнул Луи де Фонтаньё.
— И когда вы опять покажетесь в нашем доме, — невозмутимо продолжала Сюзанна, — она примет вас с полным презрением, которого вы и заслуживаете.
— Но я люблю ее, я люблю ее, я люблю ее! — отчаянно повторял Луи де Фонтаньё.
— Полноте! Да если бы вы любили ее, — возразила Сюзанна, — вы бы только и думали о том, как вырвать ее из рук этого палача! Нет, нет! Она все узнает: и то, что не может рассчитывать на вас, и то, что вы предатель.
— Во имя вашей любви к ней, не делайте этого, не лишайте ее единственного в мире друга.
Произнося эти слова, Луи де Фонтаньё молитвенно сложил руки.
— О нет, — продолжала старая женщина, — так же верно, как то, что один Бог на свете, я клянусь вам…
Сюзанна не договорила: внезапно отворилась дверь и на пороге появился маркиз д’Эскоман.
Заметив торжественный жест, которым старая гувернантка пыталась придать большую решительность своим словам, и взволнованное лицо Луи де Фонтаньё, маркиз расхохотался.
— Черт возьми! — воскликнул он. — Я полагаю, что поступил нескромно, и удаляюсь.
— Что вы хотите этим сказать, маркиз? — пробормотал Луи де Фонтаньё.
— Я хочу сказать, дорогой мой, что вы, должно быть, подошли к одному из тех моментов, когда, не имея в своем распоряжении облака, как у отважного Юпитера, вы не были бы раздосадованы, если бы сдержанность друга заместила вам его.
— И в самом деле, маркиз, — произнес Луи де Фонтаньё, стараясь говорить непринужденно, — у меня большое желание вернуть вас на место дуэли.
— Господин маркиз, — сказала Сюзанна, держась прямо и твердо, насколько позволяла ее тучность, и не пытаясь скрыть гнева, заставлявшего сверкать ее взгляд, — господин маркиз, кажется, зло насмехается над нами. Это меня нисколько не удивляет, ведь господин маркиз всегда так великодушен по отношению к женщинам!
— Никакое мое великодушие не будет чрезмерным по отношению к вам, госпожа Сюзанна, и я могу лишь выразить вам признательность за благожелательное внимание, которое вы проявляете ко мне при всяком удобном случае.
Затем, обратившись к Луи де Фонтаньё, маркиз продолжал:
— Бьюсь об заклад, дорогой мой, что до моего прихода гувернантка моей жены расхваливала вам меня.
Луи де Фонтаньё отважился было услужливо солгать, но Сюзанна не дала ему на то время.
— Господину маркизу следовало бы знать, — произнесла она, — что я не имею привычки браться за невыполнимые задачи…
Нисколько не оскорбляясь подобной дерзостью, маркиз громко расхохотался.
— Браво! — воскликнул он. — Вот за это я и люблю тебя, моя толстая гуронка, моя свирепая алгонкинка! В самом деле, только ты и развлекаешь меня в этом печальном доме.
— О! Можете не утруждать себя, господин маркиз, говоря мне дерзости. Слава Богу, я и без того вас ненавижу.
— Как раз это меня и приводит в восторг, это и придает вам большую цену в моих глазах, моя целомудренная Сюзанна; но вы ненавидите не одного меня, вы ненавидите также и моих друзей… Как там вы их называете на вашем поэтическом и колоритном языке?
— Шалопаями! — резко ответила гувернантка.
— Ах, вот как! Шалопаи! Итак, мой дорогой Фонтаньё, если вы хоть минуту рассчитывали на дружбу госпожи Сюзанны, вы не взяли в расчет меня; для нее вы теперь превратились в чудовище, так как стали одним из моих друзей.
— Неужели это действительно так, маркиз? — спросил Луи де Фонтаньё.
— Так, значит, я угадала, так, значит, не ошибалась, что маркиз ваш друг! Прекрасно! Поскольку вам, несомненно, есть что сообщить маркизу, а я могу помешать вашему разговору, я удаляюсь.
И Сюзанна величественно проследовала в комнату маркизы.
Луи де Фонтаньё хотел было ее задержать, так как он не сомневался, что она поторопится сообщить г-же д’Эскоман свое не слишком выгодное о нем мнение, порожденное ее чрезмерной недоверчивостью.
Маркиз проводил Сюзанну взглядом и сказал, пожимая плечами:
— Я считаю эту бедную старуху немножко помешанной. К своей госпоже она привязана как собака и скалится на всех, кто к той приближается. Вот почему я потешаюсь над ее чудаковатостью, и, пожалуй, это лучшее, что мне остается делать.
— В самом деле, мне показалось, что она глубоко предана госпоже маркизе, — заметил Луи де Фонтаньё, постепенно приходя в себя и надеясь, что Сюзанна, привычки которой ему теперь стали известны, подслушивает их, а он был не прочь несколько реабилитировать себя в ее глазах.
— Да, без сомнения… А, кстати, позволила ли госпожа д’Эскоман сохранить вам ту чудодейственную золотую монету?
Тут Луи де Фонтаньё впервые вспомнил, что он совершенно забыл про предмет, послуживший поводом для его визита к г-же д’Эскоман.
Рука его машинально потянулась к карману, и он достал оттуда зеленый шелковый кошелек.
— О! Несомненно, раз он при вас, — заметил муж Эммы. — Примите же, мой дорогой Фонтаньё, мои самые искренние поздравления с вашим успехом. Как вы нашли маркизу?
— Не буду скрывать от вас, сударь, — произнес молодой человек, — она произвела на меня глубокое впечатление; невозможно соединить в себе столько очарования и в то же время оставаться такой милой и трогательной.
— Черт возьми, сколько огня, дорогой мой! Можно подумать, будто вы уже влюбились. Ну, полноте, не надо краснеть; заранее предупреждаю, что я один из удобнейших мужей; да, маркиза мила, и притом обладает одним драгоценным для меня качеством — она не препятствует ни одной из моих склонностей.
