— Во сне? — в унисон удивились мы с Рёном.

— Да, — уверенно подтвердил Берти. — Вот слушайте.

И он рассказал нам свой план.

Во время прощания с шевалье глаза Агнесс остались сухими, а тон сдержанным. Однако она долго смотрела вслед бывшему телохранителю, а когда тот исчез из виду, ушла в свои комнаты и заперла дверь, подложив под неё записку, что никого не желает видеть. Антуан не стал стучаться к ней или вызывать на разговор — пусть погорюет, молодым это полезно. Но когда прошло три дня, а дочь всё оставалась затворницей, он почувствовал беспокойство. Нет, Агнесс не сбежала: слуги исправно носили ей еду и воду для умывания. Тем не менее такое поведение для столь деятельного характера, какой был у дочери, было ненормальным. Антуан попытался вытащить её из добровольного заточения рассказом о грядущем отъезде короля Альбы с сыном, но даже ради друга Агнесс не соизволила покинуть комнаты.

И вот гости уехали. Жизнь в королевстве потекла своим чередом, только принцесса упорно не желала в эту жизнь возвращаться. Ни увещевания, ни раздражение, ни приказы не помогали, а применять к дочери силу Антуан всё же не решался. И потому наконец махнул рукой.

Надоест — сама выйдет.

***

Новой фавориткой он обзавёлся совершенно нечаянно. После предательства Бофари, Антуан зарёкся приближать к себе кого бы то ни было. Однако приехавшая из далёкой провинции вдова как-то сразу завладела его вниманием. И не успел Антуан оглянуться, как уже проводил с ней почти всё свободное от государственных забот время, да и с заботами этими старался расправляться как можно быстрее.

Элиз ничего не просила, однако иногда подавала прелюбопытные идеи для увеселений. Вот и предложение о большой охоте принадлежало ей — при всей своей женственности она была страстной охотницей. И, конечно, Антуан не смог отказать. Он сообщил дочери, что на пару недель уезжает в королевский охотничий дом. Однако Агнесс не удостоила его ни единым звуком в ответ, и Антуан оскорблённо удалился.

«Пусть сидит! — раздражённо думал он. — Ишь, придумала себе трагедию!»

Но всё равно уезжал с тяжёлым сердцем и ни оживлённая суета вокруг, ни разговоры с Элиз, ни чудесная погода не смогли до конца снять эту тяжесть.

Зато охота началась более чем удачно. В первый же день собаки напали на след кабана и привели охотников к его логову. Защищаясь, могучий зверь порвал одну из гончих, однако и сам пал от руки короля. А когда уже возвращались, свора подняла великолепного оленя, чья голова была увенчана настоящей короной из рогов.

— Вот дичь, достойная вас, мой король! — воскликнула Элиз, и Антуан в азарте послал коня в галоп.

Погоня захватила его полностью, оттого он упустил момент, когда свита отстала, а из всей своры гончих осталась одна Мадлон — королевская любимица. Лесная чаща вокруг становилась всё сумрачнее, но олень как будто начал уставать. Всё ближе мелькал его украшенный белым пятном хвост, и Антуан горячил и так мчавшегося на пределе сил коня.

Вот олень выскочил на небольшую поляну, ударил в землю всеми четырьмя копытами и… пропал.

— Что?!

Антуан резко натянул поводья, и конь, роняя хлопья пены, сдавленно захрапел. Впрочем, наездника это мало волновало. Он решил бы, что его обманули глаза, однако Мадлон, потеряв след, закружилась на месте, а затем подняла морду и завыла, жалуясь на ускользнувшую добычу.

— Колдовство какое-то! — Антуан спрыгнул с седла и принялся осматривать траву.

Вот на мягкой земле отчётливо отпечатались копыта — и дальше ничего. Ни единого следа, хотя Антуан чуть ли не на коленях облазил всю поляну.

Наконец он разогнулся и, не по-королевски взъерошив волосы на затылке, пробормотал:

— Не могло же мне примерещиться? Олень ведь был.

— Конечно, был, ваше величество, — вдруг раздался за спиной добродушный голос, и Антуан едва не подпрыгнул на месте.

Стремительно развернулся, схватившись за кинжал у пояса, и встретил спокойный взгляд седого длинноволосого старца в лиловой хламиде. На груди у него висел тёмно-красный матовый шар, прикреплённый к золотой цепи.

— Добрый день, ваше величество, — всё с той же доброжелательностью произнёс Мерджин, и Антуан внезапно понял, что не способен пошевелиться.

Спина его взмокла от холодного пота, а предатель волшебник, каким-то загадочным способом умудрившийся вернуться из провала в межмирье, продолжал:

— Подобное требует глубоких знаний и умений: создать иллюзию настолько полную, что ей всего волосок остаётся до того, чтобы стать реальностью. Но увы, волосок сей способны преодолеть лишь творцы миров. — Волшебник огладил бороду. — Однако ни один зарвавшийся юнец не сумеет подойти к недостижимому так близко. Только годы опыта и практики, годы учёбы, причём не в нелепой академии неумелого творца… Кхм. Ладно, оставим эту тему. Вас, полагаю, больше интересует собственная судьба, а не умозрительные вопросы магического мастерства.

Антуан напряг каждый мускул, стараясь пошевелиться, но безрезультатно.

— Я не стану брать грех на душу, — между тем говорил Мерджин. — Я учёный, а не убийца. Потому вы просто исчезнете, уступив место более достойной версии короля Антуана.

«Подделке! Он хочет провернуть тот же трюк, какой провернул с Агнесс и Адальбертом!»

Паника скрутила желудок тугим узлом. Антуан попытался издать хотя бы звук, но и гортань отказалась повиноваться. Он был полностью во власти Мерджина — даже конь и собака как будто не замечали, что с их хозяином происходит странное.

— Прощайте, ваше величество, — буднично произнёс волшебник.

Шагнул вперёд, легонько щёлкнул короля по лбу, словно глиняного болвана, и Антуан провалился в ничто беспамятства.

Приходить в себя было мерзко до тошноты.

— Ты глянь на него! Вот же пьяница!

Визгливый женский голос двумя буравчиками ввинчивался в виски, отчего голова грозила лопнуть, как гнилая тыква.

— Разлёгси прям на пороге церквы! — К визгливому присоединился ещё один голос, более грудной, но тоже принадлежавший женщине. — Ни стыда, ни совести!

— Слышь, пьянь! — Его грубо схватили за плечо. — Валика отсед, понял! Пока не получил!

Он с трудом разлепил глаза, но тут же зажмурился — солнечный свет ударил по ним, словно хлыстом. А чужие руки уже волокли его прочь, как мешок с брюквой.

— П-пусти!

Язык, занимавший, казалось, весь рот, плохо слушался, и продолжить: «Как ты смеешь так вести себя с королём?!» не получилось. Однако и сказанного хватило, чтобы его с глумливым:

— Да как скажешь! — толкнули вперёд.

Болезненный удар по седалищу — наверняка сапогом, — и он упал во что-то мокрое и вонючее. Вновь открыл глаза и обнаружил себя стоявшим на карачках посреди грязной лужи.

Однако хуже было другое. Позабыв обо всём, он смотрел на своё колеблющееся отражение и с ужасом осознавал: оно принадлежало не ему.

— П-проклятье!

Он с силой ударил по воде, и взметнувшиеся брызги заляпали лицо.

Чужое лицо, в котором никто и никогда не признал бы короля Фракии Антуана.

***

Это был даже не город — так, деревня, где самыми значимыми строениями являлись церковь Безымянного Создателя и дом старосты. Владел деревней барон Рош, а значит, магия Мерджина закинула Антуана за сотню лье на юг от столицы.

Выяснив всё это у какой-то сердобольной крестьянки, пришедшей к колодцу набрать воды, свергнутый король (а как ещё назовёшь подобное?) без сил опустился на большой камень в тени росшего поблизости дерева и, сгорбившись, обхватил голову руками.

Проклятый волшебник всё предусмотрел. У Антуана была чужая внешность: широкое плоское лицо с носом-картошкой и маленькими бесцветными глазами, всклокоченные волосы и борода, да и макушкой теперь он едва достал бы себе прежнему до плеча. Одежда тоже не отличалась ни богатством, ни хотя бы добротностью, а деревянные башмаки были жутко неудобными. Словом, король и впрямь выглядел безродным бродягой, с пустыми карманами и желудком.