Губы тронула улыбка: какое же блаженство! Просто лежать в покое и неге, ни о чём не думать и ничего не чувствовать, кроме простого удовольствия быть.

Рядом что-то тоненько скрипнуло — будто кто-то сменил положение на стуле. Подталкиваемая проснувшимся вместе со мной любопытством, я приоткрыла глаза и сквозь ресницы увидела светлые стены и сидевшего у кровати шевалье. Очень серьёзного, с невесело опущенными уголками твёрдого рта.

«Он так переживает из-за меня? Думает, не справился с обязанностями телохранителя? Или что-то случилось?»

— Что-то случилось? — повторила я вслух и поразилась, насколько слабо прозвучал голос.

Как у долго болевшей маленькой девочки.

Шевалье едва заметно вздрогнул, с необычной для него суетливостью повернулся ко мне.

— Мадемуазель! Вы очнулись? Как вы себя чувствуете?

Сколько вопросов, а ведь он всегда так сдержан.

— Всё хорошо. — Повинуясь желанию успокоить, я зашевелилась и кое-как протянула ему руку — ужасно худую и такую тяжёлую, словно в кости, пока я спала, залили свинец.

Телохранитель бережно сжал мою кисть в горячих и грубоватых ладонях.

— Так что-то случилось? — повторила я, и он качнул головой.

— Нет, мадемуазель. В академии всё своим чередом.

Я свела брови, ловя новый вопрос, который так и норовил ускользнуть.

— А сколько я пробыла без сознания?

Губы шевалье исказила полуусмешка.

— Месяц, мадемуазель. И вы, и Берти уже месяц, как в лазарете.

Месяц?

— Как месяц?!

Я хотела сесть на постели, но сумела лишь немного приподняться. Без сил упала обратно на подушку, и в горле комом встало отчаяние.

Это конец. Половина отведённого мне времени утекла в никуда, а ведь ещё не один день займёт восстановление боевой формы…

Я не успею. Уже не успела. И плевать на трон — его всегда можно отвоевать. Но отец, что будет с ним? После свадьбы ни он, ни король Альбы уже не нужны Мерджину, а значит, итог предрешён.

Я не смогу его спасти.

— Мадемуазель…

Лицо телохранителя потеряло чёткость, и я зажмурилась, хотя бы так пряча бессильные слёзы.

— Шевалье Моро, оставьте меня.

Дребезг треснутого хрусталя, а не голос. Ещё чуть-чуть, и разлетится колючим стеклянным крошевом.

— Простите, мадемуазель, но я не могу. И не отчаивайтесь, ещё далеко не всё потеряно.

Не всё потеряно? Да кого он старается обмануть своей благой ложью!

Я стиснула зубы, борясь с приступом истерики, и отвернула голову в бесполезной попытке скрыть свою постыдную слабость.

— Не уверен, что именно я должен об этом рассказать…

Мои подрагивающие пальцы до сих пор сжимали чужие ладони, однако выдернуть руку не хватало решимости.

—…но промолчать будет слишком жестоко по отношению к вам. Мадемуазель, когда то создание, Аделин, исчезла, она напоследок разрушила ваши с Берти колонны.

Что?

Позабыв о мокрых глазах, я повернулась к шевалье и встретила добрый и понимающий взгляд.

— Именно поэтому вам обоим понадобилось столько времени, чтобы вернуться в сознание, — закончил телохранитель. — Но теперь вы не привязаны к академии и можете покинуть её в любой момент.

В любой? Например, прямо сейчас?

Воодушевлённая, я опять зашевелилась, и опять страшная слабость напомнила: прямо сейчас у меня вряд ли получится добраться даже до уборной.

— Силы вернутся. — Шевалье читал меня, как с листа. — Но хотя самое сложное позади, пока не требуйте от себя слишком много.

Я улыбнулась ему — благодарная, окрылённая, — и получила в ответ мягкую улыбку.

— Попробуйте поспать, — дал совет шевалье. — Господин ректор упоминал, что сон — одно из лучших лекарств.

— Хорошо, — отозвалась я.

Немного повозилась, устраиваясь поудобнее, послушно сомкнула веки и вскоре и впрямь задремала.

Так и не убрав руку из тёплого пожатия.

***

Во второй раз я проснулась, чувствуя себя гораздо бодрее. В комнате, точнее, в палате лазарета никого, кроме меня, не было, и это вдруг кольнуло иголкой разочарования.

«Не может же он постоянно сидеть с тобой, — строго сказала я себе. — Тем более кризис давно пройден».

И, отвлекаясь от глупостей, обвела палату взглядом: в прошлый раз я ничего толком не рассматривала.

Гладкие, кремовые стены, белый потолок, белый прикроватный столик, задёрнутые занавески на окне. У кровати — кремовый коврик. В прошлый раз здесь стоял стул, на котором сидел шевалье, а сейчас…

— Доброе утро, мадемуазель д’Эрсте.

Я вздрогнула: не только из-за неожиданного появления Деми, но и из-за того, что она не обратилась ко мне, как к курсанту.

Получается, в самом деле всё? Меня больше ничего не связывает с академией?

Новый укол — теперь уже сожаления. Я попыталась рассердиться на себя: не глупи, ты ведь именно этого хотела! — и встретила проницательный взгляд Деми. Немного смутилась, пробормотала:

— Доброе утро, — и воплощение Особой академии присела на край моей постели.

— Я хотела поблагодарить вас, мадемуазель, — серьёзно произнесла она. — Вы и мистер Везель проявили себя более чем достойно. Я в долгу перед вами — за свою целостность и за то, что остальные курсанты отделались лишь головными болями.

— Не стоит благодарности, Деми. — Было так неловко, словно меня хвалили за получившееся случайно. — Мы просто не могли поступить иначе. — И уводя разговор, я задала вопрос, очевидный после всего случившегося: — Но разве ты не знала, кто эта Аделин на самом деле?

«Разве не держала ситуацию под контролем?»

Деми заметно смутилась.

— К несчастью, ей удалось ввести меня в заблуждение. Всё-таки она из рода демиургов, а я лишь творение… Мне было известно, что Келли О’Ши — двуликая, но это не препятствие для поступления в академию. А она поступила, справившись с испытанием. Меня, конечно, смущало, что привязанной к академии была лишь её человеческая сущность. Однако прежде у нас таких курсантов не было, и господин ректор распорядился наблюдать.

Деми замолчала, и я аккуратно спросила:

— Тот провал в Круглом зале — чьих он рук дело?

— Её, — тихо призналась Деми. — Находясь в сердце академии, она могла вмешиваться в Узор сил — как демиург. А я… я до последнего не ощущала опасности.

Она виновато опустила голову.

В палате повисла пауза, которую вновь нарушила я.

— Неужели Аделин останется безнаказанной за совершённое?

— Не знаю, — вздохнула Деми. — Это дела демиургов. — И с воодушевлением продолжила: — Но я усвоила урок! Прорехи Узора закрыты; структуры, отвечающие за испытания, усовершенствованы. А главное: принцип, лежащий в моей основе, показал устойчивость к чужому вмешательству! Каждый получил своё: и вы, и мистер Везель, и Аделин. А ведь это именно то, ради чего я была создана!

Я невольно улыбнулась гордости, прозвучавшей в голосе Деми. А воплощение академии взяла меня за руку и почти торжественно пообещала:

— Более не тревожьтесь о времени, мадемуазель д’Эрсте. Восстанавливайте силы. А о том, чтобы вы успели, куда надобно успеть, позаботимся мы с господином ректором.

И я ей поверила.

Лазаретом заведовала мадемуазель Флоренс — миловидная, но строгая девица. На первый взгляд не старше меня, однако уверенность, с какой она давала рекомендации и в целом вела себя, говорили, что впечатление о молодости обманчиво. Вместо привычных синего или алого Флоренс носила белоснежную бесформенную хламиду и чепец, из-под которого не выбивалось ни единого волоска, чем походила на монахиню или привидение. Она исправно осведомлялась о моём самочувствии, слушала пульс, приносила еду и целебные эликсиры. Посетителей тоже пускала, хотя с явным нежеланием и непременным предупреждением не задерживаться.

«Неужели ей велели никому не препятствовать?» — удивлялась я.