Это ещё зачем?

— Почему он не накрыт в столовой? — Не мог же отец рассердиться на меня из-за долгого сна!

Служанка захлопала ресницами.

— Ваше высочество, вы что же, забыли? Вы ведь сами распорядились с вечера, что позавтракаете у себя.

Я так распорядилась?

— А почему?

Девица окончательно смешалась.

— Ох, ваше высочество, вы, должно быть, шутите! Сегодня ведь ваша свадьба, и вы не хотели отнимать время от сборов!

Моя свадьба? Сегодня? Ах да, верно! Но отчего такое чувство, будто здесь я должна возмутиться?

— Кажется, я ещё не до конца проснулась, — объяснила я не столько служанке, сколько себе. — Помоги умыться.

Девица, получив привычное распоряжение, как будто успокоилась. И пока она лила мне на руки лавандовую воду из фарфорового кувшина и подавала полотенце, я всё перебирала в памяти события последних дней. Известие о том, что отец договорился о моей свадьбе с принцем Адальбертом; волнение — конечно, я понимала, что, как и положено принцессе, выйду замуж по расчёту. Подготовка, ускорившаяся после того, как король Альбы настоял сократить срок жениховства почти вдвое. Очень много суеты: платья, меню, украшение дворца — церемонию было решено провести у нас в столице, а затем повторить в столице Альбы. Постоянные споры с мадам Бофари — фавориткой отца. И, разумеется, никакого телохранителя: от кого меня защищать?

«Если я вполне могу защититься сама».

Я нахмурилась, и служанка, сервировавшая для меня завтрак на маленьком столе у окна, приняла это на свой счёт.

— Ваше высочество? — встревоженно уточнила она, и я, досадуя на нелепую мысль, небрежно повела рукой.

— Всё в порядке.

Пересела к столу, но, вместо того чтобы заняться воздушным суфле, зачем-то взяла оставленную на подоконнике книгу. Обложка обещала томик поэзии, однако мне почему-то казалось, что здесь не всё так очевидно.

Но когда я раскрыла книгу, то прочла:

В свете луны, как звуки издалека,

Твоя улыбка нежно сердце трогает.

Любовь, как сон, что в сердце облака,

С тобой, мой свет, часы летят, не знают границ.

— Странно.

— Ваше высочество?

Я прикусила губу: да что со мной такое сегодня? Ещё и вслух сама с собой болтаю!

— Нет, ничего. — И звонко захлопнула книгу. — Отнеси её на место, а затем возвращайся.

Служанка торопливо убежала. Я же наконец взяла в руки столовые приборы и неожиданно вздрогнула от пришедшей на ум мысли.

Я не помнила, как её зовут. Более того, сейчас, когда девицы не было в комнате, я бы даже не смогла описать её внешность. В памяти осталось лишь скромное тёмно-коричневое платье с вышитым королевским гербом на груди да белый чепец. Но так одевалась вся женская часть прислуги во дворце, а вот какие-то отличительные черты именно этой служанки упорно ускользали от меня, как вёрткие золотые рыбки, что жили в бассейне зимнего сада.

— Чушь! — Для пущей весомости я тряхнула головой. — Должно быть, она просто заменяет Эжени — и, кстати, именно поэтому так робеет при каждом моём слове.

Тут до меня дошло, что я вновь разговариваю с пустотой. Разумеется, я немедленно замолчала и с самым королевским видом занялась завтраком.

Хватит вести себя, как непонятно кто. Если так необходимо, можно спросить об имени служанки, когда та вернётся. А пока лучше как следует подкрепиться: по регламенту церемонии в следующий раз я смогу поесть только вечером на свадебной трапезе.

Рассуждая подобным образом, я впихнула в себя половину суфле, запила его освежающим морсом и почти с отвращением посмотрела на маленькие круглые булочки, которые так любила намазывать маслом. К несчастью, сейчас их вид казался мне до ужаса неаппетитным, и потому я даже обрадовалась, когда в дверь деликатно постучали. Обернулась к вошедшей и не без облегчения увидела Эжени — мою камеристку, доселе непонятно где запропастившуюся.

— Доброе утро, ваше высочество, — присела в реверансе Эжени, и я с достоинством кивнула:

— Доброе.

После чего не без лёгких угрызений совести поднялась из-за стола и велела:

— Зови остальных, пора одеваться.

— Слушаюсь, ваше высочество, — вновь поклонилась та и выскользнула за дверь.

Но не успела бы я сосчитать и до пяти, как комната наполнилась прислугой. Ловкие руки служанок помогли мне облачиться в пышное, красивое и ужасно неудобное платье алого цвета — цвета невесты. Затем я опустилась на пуфик перед тройным зеркалом, и Эжени приступила к священнодействию над моей причёской. А я смотрела, как она умело укладывает мои тяжёлые иссиня-чёрные пряди под золотую сетку, в каждом перекрестьи которой сиял алмазный цветок, и всё сильнее проваливалась в ощущение «здесь что-то не так».

Что-то не то. Локон, упущенный камеристкой, — разве должен он быть чёрным? А красное платье — разве должно оно быть платьем? И почему нет золота по алому — окантовкой, подчёркивающей строгие линии мундира…

«Мундира?»

К счастью, на этот раз я удержалась от восклицания — иначе обсуждение сегодняшних странностей её высочества между слугами получило бы новую пищу.

«Это всё дурацкий сон. — Я приподняла подбородок, и отражение в зеркале приняло ещё более величественный вид. — Надо выкинуть его из головы и вернуться в настоящее».

К красному платью, тёмным волосам и предстоящей свадьбе.

— Что-то не так, дочь?

Я едва заметно вздрогнула: вопрос прозвучал в унисон моим мыслям. А затем сообразила, что вызван он слишком пристальным взглядом, которым я смотрела на отца.

— Нет. Нет, ничего.

Я отвернулась к высокому окну и невидяще взглянула вниз, на площадь перед дворцом.

Отец выглядел и разговаривал именно так, как должен был. Зачем же я пыталась обнаружить в нём странное? Решила ведь больше не думать об этом, но… Но ощущение неправильности царапало изнутри и никак не желало успокоиться.

— Ваше величество, ваше высочество, экипаж подан.

Теперь я не дрогнула, заранее услыхав тихие шаги лакея. Однако на несколько мгновений мне сделалось зябко, как от порыва северного ветра.

Экипаж подан. Пора ехать к собору Сен-Данэ, где издавна проходят все знаковые церемонии, касающиеся королевского дома Фракии.

Где должна состояться моя свадьба, а я до сих пор не уверена…

— Дочь, ты идёшь?

— Да, отец.

«Можно ли назвать это странностью? — думала я, с торжественной медлительностью (а как иначе в таком пышном платье?) спускаясь по лестнице в дворцовый холл, запруженный придворными. — Он ни разу не назвал меня по имени. Как будто я в чём-то провинилась…»

Носок туфельки зацепился за оборку одной из нижних юбок, я покачнулась, ловя равновесие, и отец твёрдой рукой поддержал меня под локоть.

— Осторожнее, Агнесс.

— Д-да. Спасибо.

Я очень надеялась, что он не заметил пронизавшую меня дрожь.

Назвал по имени, словно услышал мысли. Как с Эжени, появившейся ровно тогда, когда я раздумывала о странной служанке.

Или всё это просто совпадения?

«Надо проверить. Вот только на чём?»

Между тем гул, наполнявший холл, стих: при виде нас придворные поспешили умолкнуть и почтительно склониться. Мы с отцом прошествовали по пурпурной ковровой дорожке к двери, и вышколенные слуги поспешно распахнули перед нами резные створки. По глазам неприятно ударил солнечный свет, я невольно сощурилась, и вдруг буквально на один удар сердца почудилось, что у картины передо мной нет глубины. Что и украшенная цветами и лентами карета с королевскими гербами, и наряженные лошади, и надутые от гордости кучер с лакеями, и солдаты королевской гвардии в голубых плащах — всё это не более, чем искусный рисунок на бумаге или холсте.

Я распахнула глаза: в самом деле? И, конечно же, всё без промедления вернуло себе объём.

«Может, я схожу с ума?»