— И оставить государство без наследника?

Спина моя невольно сгорбилась. Долгой, бесконечно долгой ночью, за которую было столько передумано и названо своими именами, я и сама не раз приводила себе этот контраргумент.

Но так и не смогла найти на него возражения. Если раньше можно было отмахнуться: «Ах, да ещё влюблюсь в кого-нибудь подходящего!» — то сейчас… Сейчас всё стало неразрешимо сложно.

— Подумай, дочь, — тихо произнёс отец. — Вы с Адальбертом так сблизились…

— Берти мне как брат! — немедленно возразила я. — Не представляю себя его женой.

Да и вообще чьей-либо не представляю. Кроме одного-единственного человека.

Отец сжал моё плечо и отпустил.

— Ещё раз говорю: ты принцесса, Агнесс. А принцессе, как ни поверни, нужен принц. В крайнем случае князь или герцог. Но не нищий шевалье, чьё достояние — меч и честь.

Меня словно хлыстом ударили.

Прямая, тетивой натянутая, я резко развернулась к отцу.

— Знаю. Но чувство своё не предам.

Долгая, звенящая пауза. Скрещённые взгляды. И наконец отец отступил.

— Понимаю тебя. Но пойми и ты: как только шевалье Моро поправится, он покинет дворец и Фракию. Тебе больше не нужен телохранитель.

И он чеканным шагом вышел из гостиной, каждым ударом каблуков подчёркивая: этот разговор окончен и обжалованию не подлежит.

Я вернулась в комнату к больному и тихо опустилась в кресло. Позиция отца была полностью предсказуема, так отчего же сейчас так тошно?

«А ведь мы с шевалье до сих пор ничего не сказали друг другу. Может, я вообще обманываю себя, приписывая ему чувства, которых нет? Люди часто видят то, что хотят видеть… Нет, глупости! То, как он смотрел, как говорил — тогда, во время бала!.. Да и раньше тоже. А я — смешно! — всё ещё не могу называть его по имени. Даже мысленно. Как глупо. Как сложно».

Я поняла, что сижу сгорбившись и пряча лицо в ладонях. Поспешила распрямиться — и встретила выцветший, но вполне осознанный взгляд больного.

— Вы очнулись!

Радость волной смыла отчаяние настоящего и беспросветность будущего. Я засияла улыбкой, и шевалье с трудом улыбнулся в ответ.

— Здравствуйте, мадемуазель. — Говорил он хрипло, и даже столь недлинная фраза далась ему нелегко. Однако почти сразу он выдавил из себя следующую: — Рад, что с вами всё хорошо.

— И я рада, что всё хорошо с вами!

Поддавшись порыву, я сжала его безвольные пальцы, и от слабого ответного пожатия сердце подпрыгнуло до самого горла.

А вот улыбка шевалье загорчила.

— Пока ещё не очень хорошо.

— Вы скоро поправитесь, — утешила я. — Берти нерали… нейтрализовал яд. — Учёное слово получилось не с первого раза. — А ещё у нас осталось лекарство Флоренс — оно тоже поможет. И кстати, — не хотелось отнимать руку, но иначе было нельзя, — вам стоит выпить его прямо сейчас.

Я поднялась с кресла и, отойдя к столику у окна, отмерила снадобье в серебряный кубок с водой. Поднесла питьё шевалье, и когда тот зашевелился в попытке приподняться, заботливо поддержала его за плечи.

Невинный жест, только сердца наши бухнули в унисон, а щёки опалило жаром. Шевалье поспешил осушить кубок, и я, забирая посуду, с немного фальшивой бодростью резюмировала:

— Вот и замечательно. Вечером допьёте последнюю дозу, а на завтра Берти обещал что-нибудь изобрести.

У шевалье вырвался смешок.

— Не в обиду ему будет сказано, но звучит настораживающе.

— Берти справится, — уверенно сказала я.

Вернула кубок на стол и строгим голосом добавила:

— Теперь попробуйте поспать. Сон — одно из лучших лекарств.

— Да, я помню, — отозвался шевалье, не сводя с меня глаз. — Так странно…

— Что? — не поняла я.

— Видеть вас такой.

Такой?

— В платье и с чёрными волосами?

Шевалье слабо кивнул, и я невольно поправила причёску. А затем созналась:

— Мне тоже странно. Платье такое неудобное, а когда я вижу себя в зеркале, не сразу понимаю, что это я.

— Привыкните. — Шевалье сделал паузу, собираясь с силами для следующей фразы. — Вы всё время были здесь?

Смирившись, что румянец со щёк так и не сбежит, я честно ответила:

— Почти. Иногда меня подменял Берти.

Осунувшееся лицо шевалье озарилось мягким внутренним светом.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности. — От неловкости и недовольства за пылающее лицо хотелось куда-нибудь спрятаться. — Мы ведь товарищи по оружию, и вообще, вы со мной так же сидели, а долги надо возвращать…

Я несла какую-то ерунду, сама это понимая, но остановиться не получалось. И каждая из слетавших с языка дурацких фраз будто приглушала свет шевалье.

— Понимаю, — тихо произнёс он, когда я наконец совладала с некстати забившим фонтаном слов и замолчала. Повернулся на бок, прикрыл глаза. — Я, пожалуй, и правда… Посплю.

Чувство вины за сказанную чушь поднялось в душе девятым валом.

— Простите! — выдохнула я. В два шага оказалась у кровати и опустилась на колени так, чтобы наши лица были друг напротив друга. — Я столько наговорила, только… Только это даже не половина правды!

— Правды?

Я сглотнула. Сказать то, что собиралась, было страшнее и труднее, чем выйти одной против десятка противников. И всё же я заставила себя продолжить.

— Просто вы… вы очень мне дороги. Я бы не пережила, если бы с вами… А побыть рядом — хоть месяц, хоть два — такая мелочь! Главное, чтобы вы поправились!

Сказала — и замолчала, потупившись.

Не дыша, боясь и одновременно желая ответа.

— Несс.

Несмелое прикосновение грубоватых пальцев к пылающей щеке.

— Спасибо, единственная моя.

Смущённый взгляд сквозь ресницы. Безграничная нежность в золотых от счастья глазах.

— За что?

Тихий скрип кровати, движение навстречу.

— За смелость.

И долгожданная сладость горячих губ.

Принцессам не пристало сидеть на полу, но зато так мы были друг к другу ближе всего, и потому я отказалась перебираться в кресло.

— Значит, вы… ты бы никогда не сделал первый шаг?

Шевалье… Рён (сердце ёкнуло от непривычки называть его так) крепче сжал наши сплетённые пальцы.

— Нет. Я давно не верю в сказки.

У меня вырвался тяжёлый вздох.

— Да уж. Сказки остались в Особой академии. А здесь…

Замолчала, поздно сообразив, что не стоит вываливать беды на едва-едва пришедшего в себя человека. Однако замять тему мне не дали.

— Здесь?

Поколебавшись, я всё же коротко пересказала вердикт отца, и на черты Рёна легла тень.

— Не думай об этом сейчас, — виновато попросила я, пытаясь пальцами разгладить залёгшую у него между бровей морщинку. — Тебе надо выздоравливать — это важнее всего. А с отцом… Я постараюсь что-нибудь придумать.

— Мы постараемся, — твёрдо поправил Рён.

— Хорошо, мы, — не стала я спорить. — А теперь отдыхай.

Вместо ответа Рён поднёс мою руку к губам, и дыхание сбилось от лёгкого, как бабочкино крыло, поцелуя. Рён же, не выпуская мои пальцы, закрыл глаза, и вскоре черты его расслабились — только злосчастная морщинка в межбровье никак не желала исчезать.

«Что-нибудь придумаем. Но что?»

***

Стук в дверь был деликатно тихим, и всё равно я вздрогнула. Неохотно оторвала взгляд от лица дремлющего Рёна, мягко высвободила ладонь из его пожатия и поднялась с пола. Тело успело порядком затечь — сколько я просидела так, любуясь спящим? Наверное, уже полдень, и это горничная пришла узнать, не принести ли мне обед.

Встряхнувшись, я подошла к двери, открыла, однако вместо служанки на пороге стоял Берти. Одними губами спросил у меня:

— Как он? — и я так же тихо ответила:

— Приходил в себя, теперь спит.

Берти кивнул и жестом предложил мне выйти в коридор для разговора. В ответ я покачала головой и отступила, в свою очередь приглашая его войти. Мы на цыпочках миновали спальню и прошли в смежную гостиную. Там, проверив, что обе двери как следует закрыты, я уже обычным голосом спросила: