Я тоже замерла, обратилась в статую: коленопреклонённая, с судорожно сжатыми перед грудью ладонями. Ужас потери превратил внутренности в лёд, в голове крутились полумольбы, полумолитвы к Безымянному Творцу, к любой божественной силе, способной не дать случиться непоправимому.

На лбу Берти выступила испарина, скулы заострились. Однако шевалье всё ещё дышал — я видела, как слегка и редко, но приподнималась его грудь.

Или убеждала себя, что видела.

Наконец маг выдохнул, как после долгой и напряжённой работы. Открыл глаза, медленно отвёл руки и поднял на меня воспалённый, словно от бессонной ночи, взгляд.

— Кажется, получилось. Я не очень хорош в целительстве… Да что там, совсем не хорош, но вроде бы сумел нейтрализовать действие большей части яда. Теперь Рёну нужны только покой и какие-нибудь укрепляющие снадобья — вроде тех, что мисс Флоренс давала тебе.

У меня позорно задрожали губы, и Берти утешающим жестом накрыл ладонью мои пальцы.

— Он выкарабкается. Должен выкарабкаться.

Я рвано втянула воздух и, стараясь вернуть себе деловое отношение к происходящему, свела брови.

— Снадобья Флоренс? Кажется, у меня остался флакон, там примерно пять доз… Думаешь, этого хватит?

— На первое время, — кивнул Берти. — А дальше я что-нибудь придумаю — может, в «Общих принципах» найдётся что-то подходящее.

Я с надеждой кивнула и наконец подняла глаза на стоявшего рядом отца.

— Пожалуйста, велите, чтобы принесли носилки и со всей осторожностью доставили шевалье во дворец.

Отец смерил нас троих крайне задумчивым взглядом, однако лишь молча наклонил голову, а затем властно повторил мои слова о шевалье. Почти сразу прибежали двое гвардейцев, непонятно где раздобывших подобие носилок. Мы с Берти помогли переложить на них шевалье, и напоследок я ещё раз строжайшим образом наказала перевезти его со всей аккуратностью. Будь моя воля, поехала бы вместе с ним, однако пришлось удовлетвориться лишь заверениями солдат, что всё будет выполнено в лучшем виде.

— Как только прибудем во дворец, — сказала я, наконец садясь в карету, — надо распорядиться, чтобы для шевалье подготовили гостевые покои в восточном крыле. Там тихо, и окна выходят в сад.

Отец ответил кивком и как бы вскользь заметил:

— Насколько я могу судить, ты всё же нашла общий язык и с телохранителем, и с принцем Адальбертом.

— Когда мы познакомились, я не знала, что он принц. — Глупо, но я почти оправдывалась.

— А когда вы познакомились?

И поскольку рассказать всё равно пришлось бы, а провести время за разговором было лучше, чем терзаться тревогой за шевалье, я начала объяснять.

Без лишних отступлений история моего пребывания в Особой академии завершилась, как раз когда карета остановилась перед крыльцом дворца. Соскочивший с задворок лакей распахнул дверцу и откинул подножку, однако отец не спешил выходить, явно находясь под впечатлением от услышанного.

— Знаешь, дочь, — наконец произнёс он. — Я словно сказку послушал. Трудно поверить, что такое существует… М-да.

Он качнул головой и продолжил:

— Но я до невозможности горжусь тобой. Успешно противостоять столь могущественному противнику, как эта Аделин, разрушить козни Мерджина, заслужить признание создателя Особой академии…

— Простите, отец, — перебила я, — но вы забываете: со мной были шевалье Моро и Бер… Принц Адальберт. Без них я не добилась бы ничего.

— О нет, я помню, — возразил отец. — И мне есть, что сказать по этому поводу, но, пожалуй, позже. Сейчас у тебя иные заботы, верно?

— Да, — подтвердила я. — Однако прежде хочу уточнить: мадам Бофари будет казнена?

Отец наградил меня проницательным взглядом.

— Её будут судить. Впрочем, решение суда можно предсказать — столько свидетелей и отравленная шпилька, как орудие задуманного преступления. Но, полагаю, ты спрашиваешь не затем, чтобы просить о снисходительности к ней?

Я почувствовала, как каменеют черты моего лица.

— Нет. Наоборот, о самом суровом наказании.

— Я понял тебя, дочь, — склонил голову отец.

И хотя не прибавил к этому ни слова, у меня осталось впечатление, что понял он куда больше, чем было сказано.

Гостевые покои в восточном крыле нравились мне с детства. Помнится, я даже хотела, чтобы туда перенесли комнаты принцессы, однако получила отказ.

— Королевские покои должны располагаться в центре дворца, — твёрдо объявил отец. — Иначе они уже не королевские. К тому же те комнаты недостаточно роскошны для тебя.

Я бы справилась с недостатком роскоши, получив взамен птичье пение по утрам, отсутствие вечно болтающих в соседней комнате нянюшек и высокий ясень, так удобно протягивавший одну из ветвей к самому окну. Но увы, слово короля было законом, и переезд не случился. Зато теперь, сидя в кресле у постели спавшего глубоким сном шевалье, я тихо радовалась, что у него есть возможность болеть именно здесь. В тишине, мягкой светотени и дыша свежим, напоенном тонкими ароматами воздухом.

Опасность, кажется, отступила — спасибо магии Берти и снадобью Флоренс, которое мы с магом сумели влить в рот больному. После ночи, большую часть которой я провела рядом с ним, лишь под утро уступив пост Берти, дыхание шевалье стало более заметным, а стук сердца — размеренным и чётким. Правда, на лицо пока не вернулись краски, но я верила: это изменится, как только он очнётся.

Разумеется, принцесса и заморский принц не должны были ухаживать за больным, подобно сиделкам. Такое поведение наверняка породило безумное количество слухов и, возможно, осуждения, но кто бы нам запретил?

И даже когда утром в комнату больного вошёл отец и, немного постояв у кровати, знаком позвал меня в соседнюю гостиную, я была готова отстаивать своё право заботиться о больном.

— Я возвращаю долг, — твёрдо ответила я, выслушав отцовское недовольство моим поведением. — Шевалье пострадал, защищая меня.

— Это обязанность телохранителя… — начал отец, однако я невежливо прервала:

— Не имеет значения. Мы — боевая тройка, и когда я и Берти месяц лежали в лазарете Особой академии, шевалье был с нами. Несправедливо оставить его сейчас в одиночестве.

Отец посмотрел на меня с укором.

— Дочь, что за нелепость? Это же дворец. Слуги и доктор Граусс прекрасно позаботятся о больном.

При упоминании королевского лекаря я не сдержала пренебрежительное фырканье.

— Отец, вы же знаете: у доктора Граусса всего два метода лечения — кровопускание или касторка. И оба здесь не подходят.

— Тем не менее он успешно лечил тебя всю твою жизнь. — Похоже, отца задел отзыв о лекаре, и неважно, что «болела» я в основном синяками и царапинами. — И потом, достаточно ли медицинских познаний у тебя и принца?

— Вполне, — уверила я. По-детски обняла отца за пояс и заглянула ему в лицо снизу вверх. — Право же, мы не делаем ничего предосудительного. И вообще, забота о ближнем — одна из семи добродетелей, разве нет?

У отца вырвался тихий вздох.

— Мирской этикет не всегда соотносится со святыми писаниями. Мне пока опасаются пересказывать сплетни…

— И правильно делают! — горячо подхватила я. — Пустомели, им лишь бы повод найти!

Сделала короткую паузу и прибавила:

— Помните, как говорят на востоке? Собаки лают, караван идёт. Так вот, пусть болтают что хотят, а шевалье тем временем будет поправляться.

И вновь отец одарил меня пристальным взглядом.

— Ты определённо принимаешь очень большое участие в этом молодом человеке. И, думается мне, причина не только в вашем боевом братстве.

Я разжала объятие и отвернулась, показывая, что не хочу это обсуждать.

— Агнесс. — Мне на плечо легла тяжёлая отцовская рука. — Шевалье Моро, несомненно, достойный молодой человек, но ты — принцесса. И не какого-то крохотного королевства в Пирейских горах, а Фракии.

— Я помню. — Стоило труда, чтобы не дёрнуться, стряхивая его ладонь. — И уж простите, отец, но всё равно не выйду замуж по расчёту. Лучше доживать век старой девой.