— Ой, да что там пить-то… Крепкий чай, в основном. Иногда кофе, но от него потом руки трясутся, а тарелки носить — не самое подходящее занятие с трясущимися руками. Бывало, конечно, после особо адской смены… — я замялась, но он молча ждал, и это молчание было ободряющим. — …ну, бутылочку какого-нибудь дешёвого вина. Чтобы побыстрее отключиться и забыться. Чтобы не слышать в голове этот вечный гул кухни.

Я замолчала, сама удивляясь, зачем я вообще ему это говорю. Могла бы придумать хоть что, но нет же.

Корвел повернул ко мне голову.

— Одинокая война, — тихо констатировал он.

В этих двух словах было столько понимания, что у меня комок подкатил к горлу. Именно так. Одинокая. Без тыла, без поддержки, без надежды, что завтра будет лучше.

— Ну а что делать? — я сделала глоток, пытаясь смыть эту внезапную горечь. — Родителей нет. Друзья… друзья свои жизни живут. Мужчины рядом не было. Некогда было, да и незачем, честно говоря. Так что да, одна. Привыкла.

Я произнесла это с нарочитой бодростью, будто речь шла о пустяке. Но в тишине комнаты отдыха мои слова прозвучали гулко и обнажённо.

Корвел помолчал, вновь обратив взгляд на звёзды.

— Одиночество — не всегда плохо, — сказал он. Его голос потерял командирские нотки, став глубже и тише. — Когда за твоими решениями — жизни. Когда любая ошибка — приказ оцепенеть на веки вечные для твоих людей… тогда одиночество — это не привилегия. Это необходимость. Чтобы никто не мешал думать. Чтобы никто не отвлекал. Чтобы не было того, за кого… можно было бы испугаться сильнее, чем за себя.

Он говорил не жалобно, не ища сочувствия. Он просто констатировал. Как факт. Как погоду за иллюминатором. Но в этой суровой, мужской манере сквозь щель пробивалась такая бездна усталости и груза, что мне стало его безумно жалко. Легионер. Повелитель судеб. И одинокий человек, который несёт свой крест просто потому, что не может иначе.

— Звучит ужасно грустно, — выдохнула я.

— Это не грусть, — он покачал головой. — Это цена. За то, чтобы другие могли позволить себе слабость. Как та самая бутылка вина после смены.

Мы снова замолчали. Но это молчание было уже другим. Не неловким, а общим. Будто мы сидели на руинах двух разных одиноких крепостей и нашли друг в друге тихое перемирие.

— Знаешь, — сказала я, глядя на то, как его мощный профиль вырисовывается на фоне сияющей туманности. — А ведь сейчас, впервые за долгое время, мне не одиноко. Как ни странно. Вот тут, в этой железной банке посреди нигде.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В тусклом свете звёзд его глаза казались не ледяными, а просто… глубокими. Как космос за стеклом.

— «Железная банка» тебя слышит, — произнёс он, и уголок его рта дрогнул в едва уловимой улыбке.

Он допил свой напиток и поставил бокал на стойку с тихим стуком.

— Иди спать, Екатерина. Завтра будет долгий день.

— А вы? — спросила я.

— Я ещё постою, — он снова повернулся к иллюминатору, к своему безмолвному, вечному дозору. — Мне нужно… подумать.

— Спокойной ночи, Корвел.

— Спи спокойно, Катя.

Спокойной ночи не получилось.

Тот самый золотистый напиток, обещавший расслабление, обернулся обманом. Едва я погрузилась в сон, как меня накрыло волной странных, беспокойных видений.

Снился Корвел. И снилась я. Но всё было не так, как в жизни. Мы стояли посреди какой-то сияющей, нереальной пустоты, и всё моё тело пронзала острая, выворачивающая наизнанку боль. Она исходила изнутри, из самого сердца, будто кто-то раскалённой спицей копался в моих нервах. Я задыхалась, не в силах крикнуть, и лишь смотрела на него, умоляя о помощи глазами.

И он подошёл. В его глазах читалась та же боль и отчаянное понимание. Он молча обнял меня, притянул к своей груди, и — о, чудо! — боль стала отступать. Не сразу, а словно таяла под его теплом, уступая место всепоглощающему, оглушительному спокойствию. Защищённости. Такой, какой я не чувствовала, кажется, никогда.

Потом он отстранился, всего на несколько сантиметров, и его взгляд упал на мои губы. В сновидении не было ни слов, ни звуков, только тишина, наполненная биением двух сердец. Он наклонился, и его губы коснулись моих. И это было не страстно и не пылко, а… исцеляюще. Как глоток живой воды после долгой жажды. Боль ушла полностью, сменившись странным, щемяще-приятным теплом, разливающимся по всему телу. Стало так хорошо, так безмятежно, что хотелось остаться в этом сне навсегда.

Но сон, как и всё хорошее, оборвался. Картинка сменилась резко и грубо. Я снова почувствовала боль, но на сей раз не всеобъемлющую, а чётко локализованную. Она пылала на моём запястье, именно там, где была эта проклятая метка. Жгучая, пульсирующая, как будто под кожей затекла раскалённая лава.

Я проснулась от собственного тихого стона. В ушах стоял звон, по телу проступал липкий, холодный пот. Комната была погружена в привычный полумрак, но запястье горело так ярко, что я инстинктивно посмотрела на него.

Метка светилась. Не тем призрачным голубоватым свечением, как в ночь моего исчезновения, а яростным, алым светом, будто раскалённый докрасна металл. И этот свет пульсировал в такт боли, которая, исходя из руки, теперь действительно растекалась по всему телу — тупой, ноющей волной, сводящей мышцы в судорогах.

«Поздно… Слишком поздно для адаптации… Это что-то другое», — пронеслось в панике в голове.

Нужно было действовать. Лора. Медпункт. Она точно знает, что делать с аномалиями, даже если ненавидит их носителя.

С трудом отбросив одеяло, я попыталась встать. Острая, стреляющая боль пронзила ноги, заставив меня снова рухнуть на край койки. Сердце бешено колотилось. Я глубоко вдохнула, закусив губу, и собрала волю в кулак. «Соберись, Катя. Ты не для того прошла сквозь стену и чужую пустошь, чтобы сдаться из-за боли в мышцах».

Пересилив себя, я поднялась. Каждый шаг отдавался огненными спазмами в бёдрах и икрах, но я шла, цепляясь за стену, сосредоточившись на одной цели — дойти до выхода. Сохранить самообладание. Не кричать.

Коридор за дверью каюты был пуст и тих, освещён лишь аварийными ночниками. Дорога до медпункта превратилась в мучительный марафон. Казалось, я иду вечность, а знакомые двери не приближаются. Боль в руке не утихала, наливая запястье свинцовой тяжестью.

И вот я уже приблизилась к заветной двери, как краем глаза заметила знакомую фигуру в другом конце коридора. Это был Корвел.

Он был бледен, даже в тусклом свете это было заметно. Рука была прижата к низу живота. Но самое главное — его лицо. Ни единой гримасы, ни стона. Только сжатые до белизны губы и взгляд, устремлённый в никуда, полный такой концентрации, будто он силой мысли удерживал корабль от распада.

Но я поняла. Поняла сразу. Он испытывал то же самое. Ту же адскую боль, что выжигала меня изнутри.

Наши взгляды встретились. В его глазах, обычно ледяных и непроницаемых, мелькнуло что-то — не испуг, не удивление. Острое, мгновенное понимание. И следом — беспокойство. Не за себя. За меня. И от этой немой заботы, прочитанной в его взгляде, стало странно тепло и спокойно, даже сквозь накатывающие волны боли.

Он подошёл ко мне.

— Катя, неужели и ты? — его голос был низким, сдавленным, но в нём не было и тени слабости. Лишь та же горечь узнавания, что была у меня в душе.

Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить слово.

Без лишних слов, без вопроса или предупреждения, он бережно, но уверенно подхватил меня на руки. Я не весила для него ничего. Он нёс меня легко, как пушинку, и я не хотела сопротивляться. Не только из-за отсутствия сил, но и от понимания, насколько этот человек силён духом, если, испытывая ту же агонию, он всё ещё мог думать о других. Ведь он, как я поняла, жил с этой болью с рождения.

Он внёс меня в медпункт. Внутри царило напряжённое оживление. Лора, с заспанным лицом и растрёпанными каштановыми волосами, уже хлопотала у главного терминала. На её лице не было привычной брезгливости или неприязни — только сосредоточенная профессиональная собранность. Она что-то внимательно изучала на мониторе, её брови были гневно сдвинуты.