Исполин, однако, не дрогнул. Его маленькие глаза, полные странного спокойствия, встретились с её взглядом.

— Я не лгу, — глухо, но твердо произнес он. — Я точно знаю, что перед использованием он надевал это устройство. Каждый раз.

— Давай я попробую, — предложил я, и мой голос прозвучал громче и увереннее, чем я ожидала. Все взгляды устремились на меня. — Может, у меня получится. Я всё-таки... свою силу, силу метки, уже использовала. На станции и чтобы забрать эту шкатулку. Возможно, я смогу с ней взаимодействовать.

Корвел медленно обернулся. Его уставшее лицо озарила тень интереса, смешанная с долей скепсиса. Он молча поднял с земли нарукавник, на мгновение задержав взгляд на засохших пятнах крови, а затем протянул его мне.

— Попробуй, — коротко кивнул он. — Осторожно.

Я взяла устройство. Металл был холодным и неприятным на ощупь. Нарукавник плотно обхватил мою руку, но, как и у Корвела ничего не произошло. Тогда я снова взяла в ту же руку шкатулку, сжимая её в ладони.

Я вспомнила тот момент на станции Кая. Отчаянное, всепоглощающее желание дотянуться до скальпеля, ощутить холод металла в руке, обрести хоть какую-то возможность защититься. Я вспомнила, как это желание, жгучее и единственное, вырвалось из меня наружу — и скальпель оказался в моей руке.

А потом — здесь, в этой пустоши. Вид Корвела идущего на верную смерть в гравитационную бурю Кая. И снова это отчаянное, всесокрушающее «хочу!». Хочу, чтобы он был жив. Хочу ему помочь.

Логика была до жути проста и пугающе очевидна. Это не было магией заклинаний или сложных ритуалов. Это была чистая, концентрированная воля.

И сейчас я снова захотела. Отбросив все сомнения, страх и неуверенность, я закрыла глаза и представила это со всей силой, на какую была способна. Я не просто «думала» о том, чтобы уйти отсюда. Я вложила в эту мысль всю свою усталость, весь страх за Корвела, всю физическую боль от ран, всю тошнотворную атмосферу этой выжженной пустоши. Я возненавидела этот Некрус всеми фибрами души.

И я захотела оказаться там, где будет хорошо. Где будет безопасно, тепло и спокойно. Где можно будет, наконец, выдохнуть и понять, что всё страшное позади. Я представила это место с такой яркостью, словно уже была там, вложив в образ всё своё отчаяние и надежду. Я хотела, чтобы мы все оказались там — и Корвел, и Элирия, и даже Бон.

Я сконцентрировалась на этом чувстве — всепоглощающем желании покинуть кошмар и обрести покой. Я вложила в это желание всю себя, каждую клеточку своего существа.

Одно мгновение я чувствовала под ногами колкий грунт Некруса, а в следующее — всё исчезло. Не было ни вспышки, ни гула, лишь странное, щемящее ощущение в груди, будто что-то внутри меня щёлкнуло, сработало как идеально отлаженный механизм.

Пропал звук. Пропал запах. Исчезло ощущение шершавой поверхности под пальцами. На крошечное, невыносимо долгое мгновение я повисла в абсолютной пустоте, лишенная любых ориентиров.

А потом пустота схлопнулась, и реальность собралась заново, но уже из других материалов. Вместо давящей темноты — мягкий, приглушенный свет. Колкая пыль Некруса сменилась прохладной и гладкой поверхностью под ладонями.

Я медленно открыла глаза, и у меня перехватило дыхание. Я сидела на полу, упираясь руками в узорчатый ковер, который хорошо помнила. Передо мной был низкий стеклянный столик, а за ним — панорамное окно, за которым простирался бескрайний, сияющий огнями мегаполис.

Вердикт-Прайм. Мы были в доме Корвела.

Первые несколько секунд были полны оглушительной, парализующей тишины. Никто не шевелился. Никто не дышал. Даже Бон застыл, как исполинская статуя, его туповатое лицо исказила гримаса полнейшего, первобытного непонимания.

Потом ощущения хлынули лавиной.

Тишину разорвал судорожный, жадный вздох Элирии. Она сорвала с лица кислородную маску, отшвырнула её прочь и просто стояла, широко раскрыв глаза, втягивая в лёгкие полной грудью чистый, прохладный, НАСТОЯЩИЙ воздух, не отравленный гарью, пылью и запахом смерти. Её лазурная кожа под мягким светом казалась почти живой, а не болезненно-бледной, как в унылом свете Некруса.

Корвел сорвал с лица маску, и она, шипя, упала на дорогой ковёр. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую грязь и остатки адреналина, и его взгляд, острый и мгновенно аналитический, пробежал по знакомой обстановке, по панораме сияющего города за окном, по лицам окружающих. В его глазах не было паники — только шок, быстро сменяющийся ледяной концентрацией.

А я... Я просто сидела на полу, сжимая в одной руке холодную шкатулку, а другой опираясь о мягкий ворс ковра. Тёплый, спокойный воздух обнимал кожу. От одного этого осознания по телу разлилась слабость, смешанная с такой всепоглощающей эйфорией, что хотелось смеяться и плакать одновременно. Мы выбрались. Мы ЖИВЫ. И мы не в аду. Мы дома.

Первым очнулся, как и следовало ожидать, Корвел. Его бархатный голос, слегка хриплый от напряжения, разрезал наступившую тишину, возвращая всех к реальности, которая теперь была роскошной гостиной, а не выжженной пустошью.

— Всё, — произнёс он коротко и ясно. Словно этим одним словом ставил точку в кошмаре. Он поднялся на ноги, его движения были по-прежнему мощными и уверенными, но в них читалась лёгкая, непривычная рассеянность — отголосок пережитого шока. — Элирия.

Она вздрогнула, отрывая взгляд от окна, и посмотрела на него, мгновенно собравшись. В её глазах уже не было той дикой радости — только привычная боевая готовность, хоть и приправленная глубокой усталостью.

— Отведи нашего гостя, — кивнул Корвел в сторону Бона. — На нижних уровнях есть изолированная комната. Бронированные стены, независимое энергоснабжение, подавление любых попыток использовать экзогенные способности. Датчики движения, давления и тепла в полу, потолке и стенах. При попытке силового пролома или манипуляции энергией срабатывает силовое поле и впрыскивается нейро-паралитик в концентрации, способной усыпить на неделю даже его, — он бросил быстрый, оценивающий взгляд на молчаливого гиганта. — Оттуда даже легионер не выберется. Ключи и коды — только у меня.

Видимо, он специально для Бона это сказал, давая понять, чтобы не рыпался, пока будет сидеть взаперти.

Элирия кивнула, но в её глазах мелькнуло недоумение.

— А почему просто не вызвать стражей? — спросила она. — Передать его им и пусть разбираются. У нас же есть доказательства его преступлений, связь с Каем…

Корвел не ответил. Вместо этого он резким, отточенным движением щёлкнул пальцами. В воздухе перед ним тут же материализовалась прозрачная голографическая панель с данными. На ней мерцали стандартные показатели: погода в секторе, курс основных валют, последние новости... и крупно, в углу, — дата и точное время.

Элирия взглянула на голограмму, и её лицо исказила гримаса холодного понимания. Видимо, она ещё сомневалась в словах Корвела, сказанных на Некрусе, о том, что мы в прошлом, но теперь цифры висели в воздухе, превращая сомнения в неудобную, конкретную реальность.

— Точная дата, — констатировала она довольно спокойным голосом. — Мы и так это поняли, но видеть это вот так… Значит, всё так и есть. Мы застряли в «до».

— Мы не просто застряли, — поправил её Корвел, гася голограмму. Его взгляд был тяжелым и усталым, но голос звучал с убийственной чёткостью. — Мы оказались в ситуации, где наши главные козыри — это воспоминания о будущем. Представь, Элирия, что ты идёшь в Суд Легионов и заявляешь: «Я из будущего, где Кай — маньяк-коллекционер, а Бон — его подручный. Арестуйте их». У нас нет станции-лаборатории для обыска. Нет записей, нет тел его «образцов», нет даже его собственного тела. Есть только наш рассказ, шкатулка непонятного назначения, которую желательно не показывать властям, и легионер Бон, который, я уверен, будет отрицать всё, кроме своего имени. Нас не просто не поймут. Нас сочтут невменяемыми или, что хуже, начнут расследование против нас самих — за клевету на легионера и похищение другого.