Он смотрел на меня несколько секунд, его мозг, вероятно, обрабатывал этот абсурдный парадокс самоуправства.

— Екатерина… — он произнёс моё имя с таким глубоким, бесконечно усталым вздохом, будто я только что предложила ему перевести корабль на питание от солнечных зайчиков.

— Да, капитан? — ответила я, сияя самой невинной улыбкой.

— Просто иди и займись своим новым постом, — сдался он, потирая переносицу. — Считай, что твой первый приказ самому себе — не задавать командованию дурацких вопросов.

— Есть не задавать дурацких вопросов! — бодро отрапортовала я и, развернувшись, почти побежала по знакомому коридору, оставив его одного разбираться с логическими казусами, которые я устроила в его безупречно выстроенной вселенной.

Возвращение домой всегда приятно. Даже если этот дом — огромный звездолёт, несущийся сквозь бескрайнюю пустоту космоса.

«Точно, я же забыла спросить, куда мы теперь летим!»

Прошло три дня с момента, как Вердикт-Прайм скрылся за нашими кормой, превратившись в одну из миллионов сверкающих точек. Эти три дня на борту «Аквилы» пролетели в привычном уже ритме: ровный гул двигателей, монотонная вибрация палуб под ногами и мои новые, куда более обширные, обязанности.

Как же я была благодарна Корвелу за это «повышение». Теперь в моём подчинении было целых два человека из младшего технического персонала, которых капитан перевёл под моё начало. И если раньше я только мыла и готовила, то теперь я составляла графики, считала расходники, принимала решения и, самое главное, общалась с людьми. Пусть и немногочисленным, но своим маленьким коллективом. Это давало странное чувство нужности, принадлежности к общему делу, которого мне так не хватало.

О цели нашего путешествия Корвел рассказал мне на второй день, вызвав к себе в каюту. Его лицо было серьёзным, поза — собранной, голос приобрёл те самые, «капитанские», металлические нотки.

— Мы направляемся на переговоры, — сказал он без предисловий. — В нейтральный сектор, обозначенный на картах как «Зона Молчания». Речь идёт о судьбе целой планеты — Карбон-Прайм. Местное правительство решило оспорить свои договорные обязательства перед Империей.

Он пояснил, что император лично поручил ему возглавить переговорный процесс. Во-первых, «Аквила» была ближе всех к конфликтной системе. А во-вторых, и это было главным, присутствие Легионера на таких переговорах — это весомый аргумент. Оно недвусмысленно давало понять всем участникам, насколько серьёзно Имперский трон воспринимает ситуацию и как далеко она может зайти, если дипломатия не сработает.

Признаться, мысль о том, что наш корабль может стать эпицентром межпланетного конфликта, пугала до дрожи. Особенно после того, как Корвел сухо добавил, что встреча будет проходить прямо на борту «Аквилы». «Так безопаснее и проще контролировать все аспекты», — заявил он, и с этим нельзя было не согласиться. Но от осознания, что в наши скромные, хоть и просторные, коридоры вот-вот ступят люди, решающие судьбы миллионов, по коже бегали мурашки.

Желания участвовать в подобном, даже в качестве главного по бутербродам, у меня не было никакого. Тревога скрутила желудок в тугой узел. Как-то быстро я начала считать Аквилу своим домом и беспокоиться за неё.

И вот сейчас, спустя три дня полёта, эта тревога немного притихла, уступив место мимолётному умиротворению. Смена закончилась. Я отпустила своих помощников, поблагодарив их за работу. Наступил мой любимый час на корабле — час абсолютной тишины.

Корабль жил своей жизнью, но здесь, в комнате отдыха, было пустынно и тихо. Основной экипаж был на своих постах, те, кто не задействован, — отдыхали в каютах. Я осталась одна.

Я сидела на мягком диване, поджав под себя ноги, и смотрела в огромный, во всю стену, иллюминатор. Передо мной простиралась величайшая из картин — бескрайняя, бездонная чернота космоса. Она не была пустой. Она была живой. В бархатной темноте, как россыпи самоцветов, горели далёкие звёзды. То тут, то там проплывали причудливые туманности, похожие на размытые акварельные мазки — сиреневые, изумрудные, золотые. Иногда совсем близко, с грациозной неспешностью, проплывал астероид, на мгновение пойманный светом наших прожекторов, и тогда можно было разглядеть каждую его трещину, каждый шрам, оставленный случайными столкновениями.

Как же мне нравилось это! Эта космическая медитация. Это чувство одновременно полного одиночества и невероятной связи со всей вселенной. В такие минуты не было ни загадочных меток, ни угроз переговоров, ни тоски по дому. Была только тихая, всепоглощающая красота и гулкий покой.

Тишину нарушил едва слышный шипящий звук раздвигающейся двери. Я не обернулась. Мы с помощниками ещё не успели как следует согласовать график и вывесить четкое расписание работы комнаты отдыха. Чтобы сделать это грамотно, нужно было лучше изучить распорядок дня на корабле, привычки каждого члена экипажа, понять, в какое время кому удобнее всего приходить. Пока что этот вопрос висел в воздухе, и кто-то мог запросто заглянуть сюда не вовремя. Но мне сейчас так не хотелось ни с кем говорить, отрываться от созерцания. Это зрелище будто гипнотизировало, не отпускало.

Краем глаза я заметила, как вошедший направился к барной стойке. Послышался мягкий стук поставленного на столешницу подноса, тихий звон стекла. Кто-то явно собирался что-то приготовить или налить. Я продолжила смотреть в иллюминатор, делая вид, что не замечаю ничего, уткнувшись носом в холодное стекло и следя за проплывающим вдали сияющим облаком космической пыли.

— Совсем не хочешь идти отдыхать? — послышался знакомый низкий голос. От этого звука разлилось приятное, согревающее тепло.

Не знаю почему, но после нашего недельного сожительства на «Вердикт-Прайм» и нашего общения, которое во вторую половину недели окончательно перешло на «ты», я, кажется, начала привыкать к этому холодному человеку. К его компании, от которой мне становилось теперь, наоборот, спокойно и приятно, а не страшно, как в первые дни.

— Ну, раньше я не могла вот так просто сидеть и видеть всю эту красоту, — честно ответила я, всё ещё не отрывая взгляда.

Позади послышался плеск наливаемой жидкости — явно в два бокала, судя по паузам. Потом тихие, почти бесшумные шаги за моей спиной. Он остановился справа от меня и молча протянул один из бокалов.

Я наконец оторвалась от космического представления и повернулась к нему. В его руке был высокий бокал с искрящимся золотистым напитком, в котором танцевали крошечные пузырьки. Я взяла бокал, и наши пальцы едва коснулись. От этого легкого прикосновения по коже снова пробежали знакомые мурашки.

— Спасибо, — прошептала я и подняла на него глаза. После взяла бокал с прохладным напитком.

Корвел молча отхлебнул из своего бокала, его взгляд был устремлён в ту же бесконечность, что и мой секунду назад.

— Небось, адмиралы и послы не пьют ничего крепче минеральной воды с пузырьками перед переговорами? — рискнула я пошутить.

Он фыркнул, коротко и почти неслышно.

— Адмиралы пьют то, после чего их совесть засыпает, переставая напоминать о принятых ими решениях. А послы пьют то, что им наливают, улыбаясь во все тридцать два зуба. Я же пью то, что считаю нужным. И когда считаю нужным.

— Ага, — кивнула я. — То есть правило «сухой закон накануне битвы» — это не про вас.

— Правила, — произнёс он, и в его бархатном баритоне послышалась привычная стальная нотка, — это для тех, кто сомневается в своей победе. Я не сомневаюсь.

— Ну, тогда за вашу уверенность, — подняла я свой бокал в импровизированном тосте.

Он слегка наклонил свой в ответ, и мы оба отпили. Напиток оказался игристым, с приятной горчинкой и долгим, тёплым послевкусием.

— А ты? — неожиданно спросил он, всё так же глядя в иллюминатор. — На Земле, перед своими… «битвами» с капризными клиентами, что пила?

Вопрос застал меня врасплох. Я повела плечом, пытаясь найти лёгкий ответ.