Нет. Так не пойдёт.

Мы были в этом вместе. С самого начала — с Некруса, со станции Кая, с этой проклятой шкатулкой в моём кармане, которая сейчас отягощала не только его, но и меня. Он спас меня. Вытащил из ада. Теперь пришла моя очередь. Не спасать — быть рядом. Не дать ему утонуть в собственных мыслях и старой боли.

Я должна ему в этом помочь. Мы должны решить этот вопрос. Вместе.

Сделав глубокий вдох, я решительно направилась к двери в спальню. Рука сама потянулась к сенсорной панели — и дверь, как и все двери в его доме, распознав меня, бесшумно отъехала в сторону.

Комната была погружена в полумрак. Единственный источник света — мягкая подсветка где-то у пола и холодное сияние мегаполиса за огромным панорамным окном. Корвел стоял у этого окна, спиной ко мне, опершись ладонями о стекло. Его плечи, обычно такие прямые и напряжённые, были слегка ссутулены. Он был абсолютно неподвижен, но в этой неподвижности чувствовалось такое внутреннее напряжение, что казалось, ещё мгновение — и стекло треснет под его пальцами.

— Корвел, — тихо позвала я.

Корвел сразу же отреагировал на моё появление. Он обернулся, и в полумраке я увидела, как его глаза, обычно такие острые и скрытые, смягчились при виде меня. Он внимательно посмотрел на меня, а затем улыбнулся. Улыбка была усталой, но настоящей.

— Прости, — произнёс он.

— За что? — не поняла я.

— За то что увидела меня таким... одержимым, что ли. За то что показал слабость.

Он снова повернулся к окну, его профиль вырисовывался на фоне моря огней.

— Если так подумать, то Зири права, ведь нынешний император, сын хоть и подлеца, но на самом деле неплохой и умный человек, который уже многого добился. Я даже думал, что когда мы с Рифтом вернём трон, то его оставим в живых, чтобы он смог прожить свой век спокойно.

— Погоди, — перебила я его, чувствуя, как сердце замерло от неожиданности. — Рифт? Всё-таки это Рифт? Император?

— Да... когда-то являлся его сыном.

Он помолчал, и в тишине комнаты его слова прозвучали особенно гулко и весомо.

— И так же я понимаю, — продолжил он, — что если сейчас мы вернём трон, то что будет? Даже тогда, когда у власти был отец Рифта, его верных последователей было намного меньше, а сейчас их, возможно, вообще не осталось, кроме меня. И теперь в глазах всех именно мы будем выглядеть как захватчики, а не как те, что вернули своё.

Он тяжело вздохнул.

— Если честно, это решение действительно одно из самых трудных для меня. Слишком долго идти для того, чтобы потом просто свернуть с пути. С этой целью я жил очень долго, и я уверен, только из-за этого смог стать легионером.

Вся его жизнь — выживание, заговор, достижение невероятной власти и положения — была выстроена вокруг одной цели. И теперь сама судьба, в лице загадочного Хранителя, ставила под сомнение смысл всего этого пути. Предлагала страшный выбор: исполнить клятву, данную в огне и крови, и, возможно, обрушить на галактику новый виток хаоса. Или признать, что чудовищная несправедливость прошлого была горьким, но необходимым лекарством для будущего.

Я подошла к нему, встала рядом, тоже глядя на бескрайний, живой город. Наши отражения в стекле были размытыми, почти призрачными.

— Ты не один, — сказала я тихо — И решение принимаешь не ты один. Рифт должен знать. Он имеет право голоса. Это ведь его трон. Его судьба.

Корвел медленно кивнул.

— Знаю. Но сначала я должен решить для себя. Потому что если я скажу ему, что нужно остановиться… это будет для него ударом посильнее любого взрыва. Вся его жизнь, его притворство, его игра — всё это тоже ради одной цели. Отнять это у него… это всё равно что вырвать стержень. Без цели он… я не знаю, что с ним станет.

— Слушай, Корвел, — сказала я, глядя на его усталое, задумчивое лицо в отражении стекла. — Почему ты считаешь, что у Рифта ничего не останется? Ведь есть Лора. Мне кажется, Рифт влюблён в неё.

— Думаешь, этого достаточно? — спросил он, повернувшись ко мне. В его глазах не было скепсиса, только усталый поиск хоть какой-то точки опоры.

— А как бы ты поступил, если бы меня не было? — задала я встречный вопрос, глядя прямо на него.

Он задумался. Ненадолго. И дал самый честный ответ.

— Я не задумываясь воспользовался бы шкатулкой.

— Но почему? — прошептала я, чувствуя, как что-то сжимается в груди.

Он подошёл ближе. Его большие, тёплые ладони нежно обхватили моё лицо, как будто оно было хрупким фарфором. Он наклонился, и его губы коснулись моих. Этот поцелуй был таким же, как в наш первый раз, когда он боялся сделать мне больно или неприятно. Он был полон нежности, которую он так редко позволял себе показывать. В нём не было страсти, только глубокая, тихая благодарность.

Когда он прекратил поцелуй, его лоб остался прижатым к моему.

— Потому что я не хочу, чтобы ты существовала в мире, в котором идёт война, — сказал он тихо, его дыхание смешивалось с моим. — Не хотел, чтобы ты переживала за меня. Не хотел, чтобы ты жила в страхе и видела, что из-за того, кто тебе дорог, умирает слишком много людей.

Боже, вот он. Вот корень всего — я. Я, хрупкая, тёплая, человечная, вокруг которой теперь крутится его вселенная. Ради меня он готов отказаться от двадцати лет планов, клятвы, данной в огне, и самой сути того, кем он себя сделал. Он хочет уберечь меня от войны, от своего падения и, возможно, от новых смертей. Вся его ярость и упрямство — это не защита от старого мира. Это баррикады, которые он возвёл, чтобы сохранить крошечный новый мир, где он снова может быть просто человеком. Со мной.

Он боится потерять не просто что-то. Он боится потерять себя — того, кто начал оживать только со мной. Того, кто смеётся над моими шутками, ищет моей руки в тишине и находит покой не в победе, а в моём присутствии. Машина мести сломалась. В неё проникло человеческое тепло. И теперь он выбирает его. Он выбирает нас.

Он отстранился всего всё ещё держа моё лицо в ладонях, и в его глазах, казалось, рассеялся туман тяжёлых раздумий.

— И возможно, я кое-что понял, — сказал он, проводя большим пальцем по моей щеке, на которой, как я только сейчас ощутила, скатилась предательская слезинка. — Иногда лучше спокойно завершить историю, чем устраивать в конце огромный бум галактического масштаба.

И после этих слов, таких простых и таких окончательных, он вновь поцеловал меня. На этот раз поцелуй был глубже, увереннее, как клятва о принятом решении. Как тихое прощание с призраками прошлого и обещание будущего — другого, не того, что он строил двадцать лет, но, возможно, того, которое мы сможем построить вместе с ним.

Я не могла оторваться от его губ. Каждый вздох, каждый стук нашего сердца — всё смешалось в этом поцелуе. Не было прошлого, не было будущего, не было Кая, шкатулки или имперских тронов. Был только он.

Это был не просто поцелуй. Это было таяние. Таяние всех барьеров, всех страхов, всей той ледяной брони, что он так долго носил. Его губы были властными и в то же время невероятно нежными. Я ответила ему с той же страстью, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя под тонкой тканью рубашки твёрдые, напряжённые мышцы.

Его руки начали своё путешествие. Одна скользнула по моей спине, прижимая меня к нему. Другая опустилась ниже, и его большая, горячая ладонь с силой сжала мою попу. Я тихонько простонала в его губы, когда волна сладкого, огненного удовольствия пронзила меня от этого властного, мужского жеста.

Мои руки тоже не сидели без дела. Сорвав с него рубашку, я пустилась в исследование. Мои пальцы скользили по рельефу его пресса, задерживаясь на шрамах. Каждый мускул под моими ладонями был как высеченный из камня, тёплый и живой. От одного прикосновения к его коже по моему телу бежали мурашки, а внизу загорался знакомый, нетерпеливый огонь. Моя киска отозвалась на эту игру мгновенной влажной пульсацией.

Я опустила руку ниже, к поясу его брюк. Мои пальцы дрожали от нетерпения, когда я расстёгивала застёжку. И вот он — он упёрся в мою ладонь через тонкую ткань боксеров, огромный, твёрдый, пульсирующий от желания. Я обхватила его, и он казался почти нереальным в своей мощи — горячий стальной стержень, готовый прорвать любые преграды, чтобы доказать свою любовь, свою потребность, своё «хочу» самым физическим, самым простым способом. От его размеров и готовности у меня слегка закружилась голова, смешавшись с диким возбуждением.