— Боже, мне кажется, я целую вечность не ела ничего вкуснее, — простонала я, откусывая сочный кусок, так аппетитно пахнущий ветчиной и свежими шампиньонами.

В глазах мамы светилось счастье, когда она смотрела, как я с удовольствием поглощаю только что привезённую пиццу.

— Знаешь, о чём я думала последние несколько часов? — задумчиво произнесла мама, разглядывая меня.

— О чём?

— Ты не выглядишь пострадавшей, — её выражение лица вдруг стало серьёзным.

— Мам, пожалуйста, — вздохнула я, умоляя её чуточку передохнуть.

— Прости, милая.

Она скользнула руками по столешнице и коснулась моей ладони, на которой всё ещё красовался шрам, полученный при неизвестных мне обстоятельствах.

— Просто, несмотря на твои травмы, ты выглядишь вполне здоровой и даже словно поправилась.

— Хочешь сказать, я потолстела?! — воскликнула я, перестав жевать.

— Холи, — мама рассмеялась и крепко сжала мои пальцы, — ты выглядишь чудесно, как и всегда. Просто, для девушки, которую могли удерживать силой или насиловать, ты выглядишь очень хорошо. Не считая полученных травм. Пока мы ехали домой, я размышляла кое над чем.

— Над чем? — я отпила глоток воды и отставила стакан в сторону.

— Что, если тот, кто зашил твою рану и вправил вывих, вовсе не удерживал тебя, а заботился о тебе?

Я перестала жевать.

Такая мысль не приходила мне в голову.

— Я не знаю... Прости, — мама замотала головой, — не думай об этом. Просто я, видимо, всячески пытаюсь отмести вероятность того, что всё то время, пока мы тебя искали, тебе было страшно. А я не могла тебя защитить. Наверно, поэтому я цепляюсь за крошечные знаки того, что хоть кто-то о тебе заботился. Ты права, нужно сбавить обороты. На тебя столько всего навалилось. Ещё и я привлекла столько внимания, что не знаю теперь, как избавиться от всех этих людей за окном, желающих получить эксклюзивную информацию. Мне так жаль, Холи, — её глаза снова наполнились слезами.

— Мам, — я поднялась из-за стола и, подойдя к ней, обняла за плечи, — не вини себя в том, что случилось. Всё закончилось. Я дома. И я в целости и сохранности.

— Мы даже не отпраздновали твой День рождения, — она горько всхлипнула, вцепившись в мою руку, — ты стала совершеннолетней, совсем взрослой, а я всё пропустила. И Рождество... — она прижалась щекой к моей руке, — я так и не смогла нарядить её. Как я могла радоваться твоему празднику, когда ты в беде?

Я перевела взгляд на пушистую ель в углу гостиной, до сих пор ждущую, когда её ветви покроются огнями и традиционными украшениями.

— Тогда почему бы нам не наверстать упущенное? — я положила голову на её плечо, и она погладила меня по голове.

— Я хочу. Очень хочу, — она закивала головой, продолжая всхлипывать.

— Тогда давай успокоимся, поедим наконец и нарядим ёлку.

— Репортёры сочтут нас психопатками, — рассмеялась мама, утирая слёзы.

— Плевать я на них хотела. Это наш дом, наши правила, и мы можем праздновать Рождество хоть в июле, если нам так хочется. Вообще пора им проваливать с нашей улицы.

Я заглянула в тонкую щёлочку между полупрозрачными шторами на фургончик и рыжую назойливую девицу.

— Как нам от неё избавиться? Она меня дико раздражает своим писклявым голоском.

— Боюсь, что она не отстанет, пока не получит желаемого.

— А полиция не может их прогнать? — я снова села за стол и потянулась за ещё одним куском пиццы с разными видами сыров.

— Мы подняли народ на уши, — мама с сожалением покачала головой, — все искали тебя, в том числе и полиция. Так что, пока мы не заявим публично и не удовлетворим интерес людей, они вряд ли оставят нас в покое.

— Ладно, не важно, разберёмся с ними позже. Не сваришь мне кофе?

— Конечно, — мама поднялась из-за стола и направилась в сторону кухни, — с вкусной молочной пенкой без сахара?

— Дааааа, — довольно произнесла я, будто целую вечность не пила латте.

Пока мама колдовала на кухне, запуская кофемашину, я поднесла сырный кусочек к носу и вдохнула дурманящий сливочный аромат.

Ты такая красивая сейчас...

Ты бы только видела себя...

Я замерла, уставившись прямо перед собой.

Странная волна жара прокатила по моему телу, когда призрачный голос раздался в моей голове, и я поперхнулась от неожиданности.

— Что-то случилось? — мама выглянула из кухни.

— Нет, — я прочистила горло, приложив руку к груди, — просто подавилась.

— Не торопись, — улыбнулась мама и вернулась к своим делам.

Что это было, чёрт возьми?

Холи

Я стояла на стремянке, пытаясь дотянуться как можно выше, чтобы повесить очередной шар с красно-зелёным тартановым орнаментом, покрытым тонкими золотистыми линиями.

— Мам, откуда у нас эти ёлочные украшения? — поинтересовалась я, поворачивая его в руках. Они выглядели очень изящно и дорого.

— Я забрала их из дома бабушки в Балтиморе, когда выставляла его на продажу прошлой весной.

— Они очень красивые, — я взяла вытянутую матовую красную игрушку и провела пальцем по зелёному блестящему камню, словно опоясывающему её.

— Да, бабушка очень дорожила этой коллекцией. И удивительно, что она так хорошо сохранилась со времён моего детства, — мама тепло улыбнулась, глядя на ёлку, — она привезла их из Австрии, когда возвращалась в канун Рождества из командировки. Тогда же я и решила, что стану хирургом.

— Как рождественские игрушки повлияли на тебя? — рассмеялась я.

— Она привезла вместе с игрушками анатомическую куклу, и я всё Рождество сидела под ёлкой, разбирая и собирая её. Это длилось бесконечно, — расхохоталась мама, — твой дедушка уже начал всерьёз беспокоиться, что я отказалась от запечённых яблок.

— Так жаль, что пришлось продать их дом, — с сожалением провела пальцами по еловым лапам, которые пахли уже не так насыщенно, — мне нравилось гостить в Балтиморе.

— Я знаю, — мама кивнула, и её взгляд стал задумчивым, — я иногда думаю о том, что не стоило возвращаться. Нужно было остаться в Балтиморе, и ты бы никогда не узнала боль предательства твоего отца.

— Мам, давай не будем портить праздник, — я укоризненно взглянула на неё, — этому человеку не место в наших сердцах.

Я вообще старалась не вспоминать об этом извращенце. Мама с бабушкой растили меня вдвоём, пока мама не закончила ординатуру, в то время как отец не пожертвовал своей карьерой и продолжил работать в Бостоне. Он приезжал лишь несколько раз в год, чтобы повидать нас. Мама изо всех сил старалась, чтобы её заметили в Бостоне и пригласили работать в одной из местных больниц, только чтобы наша семья наконец была вместе. Но ему это никогда не было нужно. Он никогда и не хотел этой семьи.

— Ты права, — твёрдо произнесла мама, — к чёрту его! Этот старый кусок дерьма не стоит нашей печали.

— Мама! Ты же работаешь с детьми! — рассмеялась я над тем, как она сквернословит.

— А как назвать старого засранца, который совращает молодых девчонок, годящихся ему в дочери?

Я спрыгнула со стремянки, продолжая смеяться. Мы никогда не осторожничали в вопросе измен моего папаши. Хоть он и не заслуживал нашего внимания, иногда мы позволяли себе посмеяться над ним. Мой отец правда был испорченным товаром: всю их совместную жизнь он изменял ей с вертихвостками значительно младше не только его самого, но и моей матери. Удивительно, что с годами его любовницы не становились старше, со временем почти сравнявшись со мной по возрасту. Мне было шестнадцать, когда я поймала его с одной из студенток. С тех пор я ни разу не заговорила с ним. И, честно, не испытываю ни капли сожаления.

Я потянулась к переключателю, передвинула рычажок, и дом озарился тёплым светом нескольких сотен лампочек.

— Ну что? Теперь испечём печенье? — уперевшись руками в бока, я, полная энергии и праздничного духа, улыбнулась и лишь краем глаза заметила довольную улыбку мамы.