— Абсолютно, — сказала она. — Я запомнила тот голос. Командный, ледяной. Это он говорил в библиотеке. Я не ошибаюсь.

Она стояла передо мной, и я видел, как она дрожит. Не от холода. От напряжения. От уверенности в том, что она права. Она смотрела на меня и ждала. Она ждала, что я поверю ей. Она ждала, что я сделаю что-то.

Я молчал. Я перебирал в голове все варианты, все факты, все возможные объяснения. Я вспоминал Теона — его спокойные глаза, его ровный голос, его безупречную репутацию. Я вспоминал, как он учил меня, когда я был молодым агентом. Как он говорил о долге, о чести, о том, что магия должна служить людям. И я не мог поверить, что этот человек мог быть тем, кого она описывала.

Но я также знал её. Я знал, что она не ошибается. Я знал, что она не стала бы обвинять человека без причины. Она была упрямой, иногда до безумия, но она была честной. Она не умела врать. И это было единственное, что имело значение.

— Елена, — сказал я наконец. — Я знаю Теона двадцать лет. Он — легенда Канцелярии. Он ушёл в отставку, чтобы преподавать. Он учил меня, когда я был молодым агентом. Он был моим наставником.

Я видел, как её лицо меняется. Как надежда сменяется разочарованием. Как огонь в её глазах начинает гаснуть, уступая место чему-то холодному и тягучему.

— Я знаю, что это звучит безумно, — сказала она, и в её голосе появились стальные нотки. — Но я не ошибаюсь. Это его голос.

— Ты была в темноте, — сказал я, чувствуя, как слова даются мне с трудом. — Ты была напугана. Ты слышала голоса через стену. Это мог быть кто угодно. Ты могла ошибиться. Слух — вещь ненадёжная, особенно когда ты в панике.

— Я не ошибаюсь! — её голос дрогнул. Я видел, как слёзы подступают к её глазам, но она не позволяла им пролиться. Она была слишком гордой для этого. — Ты должен мне верить. Я знаю этот голос. Я слышала его в ту ночь, когда они обсуждали ритуал. Я слышала, как он говорил о том, что всё готово. Я слышала, как он сказал, что они знают, кто их слышал. Это был Теон. Я не ошибаюсь. Ты должен мне верить!

Я смотрел на неё. Я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то странное. Что-то, чему я не мог дать имя. Я хотел верить ей. Я хотел, чтобы она была права. Потому что если она была права, это означало, что я двадцать лет не замечал того, что происходило у меня под носом. И это было хуже, чем если бы она ошиблась.

— Даже если ты права, — сказал я тихо, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я ничего не могу сделать. У меня нет доказательств. Только твои слова. Ты понимаешь, что это значит? Если я пойду к начальству и скажу, что студентка обвиняет Теона в заговоре — меня поднимут на смех. Или хуже — начнут расследование против тебя. Ты станешь главной подозреваемой. Они решат, что ты пытаешься отвести подозрения от себя.

Она смотрела на меня. Я видел, как в её глазах гаснет огонь. Как его сменяет холодная, тягучая решимость. Она принимала это. Она принимала, что я не сделаю того, что она просит. Но она не сдавалась.

— Ты мне не веришь, — сказала она. Это был не вопрос. Это было утверждение.

— Я не могу тебе верить, — сказал я. — Не так. Не без улик. Ты просишь меня поверить тебе на слово против человека, которого я знаю двадцать лет. Против человека, который учил меня всему, что я умею. Я не могу просто так взять и разрушить его жизнь. Даже ради тебя.

— Тогда я найду их, — сказала она, и её голос стал твёрже, чем я когда-либо слышал. — Я сама.

Я шагнул к ней. Внутри меня поднималось беспокойство. Она была упрямой. Она была решительной. Она не отступится. Я знал это. И это пугало меня.

— Не делай глупостей, — сказал я, чувствуя, как в моём голосе появляются нотки, которых я не слышал уже много лет. Беспокойства. — Теон — не просто преподаватель. Он — бывший агент. Если он действительно тот, кого ты ищешь, он опасен. Ты не справишься с ним одна.

— Тогда помоги мне, — сказала она, и в её голосе прозвучала мольба. Она не просила о помощи. Она требовала её. Как будто я был должен ей.

Я покачал головой. Медленно, словно каждое движение давалось мне с трудом.

— Я не могу вмешиваться без доказательств. Это не моя игра, Елена. Я не могу пойти против всего, во что верю. Даже ради тебя.

Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как она принимает решение. Как она закрывает дверь в своей душе, за которой я мог бы войти. Как она отгораживается от меня, чтобы не чувствовать боли.

— Хорошо, — сказала она. Её голос был ровным, холодным, как лёд. — Я поняла.

Она развернулась и вышла. Шашлык — за ней. Дверь закрылась с тихим стуком.

Я остался один.

--

Я сидел за столом и смотрел на закрытую дверь. Внутри меня поднималось странное чувство. Не сомнение. Не тревогу. А что-то новое. Я начал волноваться за некромантку.

Это было не правильно. Мой отец всегда говорил: «Нет хороших некромантов. Есть те, кто соблюдает правила. Энергия смерти меняет их всех. Вопрос в том, в каких пределах». Я вырос с этим убеждением. Я видел, как некроманты переступают черту. Как становятся одержимыми силой. Как теряют себя. Я знал, что статистика Канцелярии это подтверждает — среди некромантов отступников действительно больше, чем среди других магов.

Но я также знал, что это не значит, что все они такие. Не со всеми некромантами это случалось. Иначе бы их уничтожали, а не учили. Империя не стала бы тратить ресурсы на Академию, если бы каждый некромант был обречён стать отступником. Среди них были те, кто увлекался наукой. Те, кто занимался боевой некромантией, не переступая черту. Те, кто жил обычной жизнью, работал, создавал семьи, умирал своей смертью.

Я знал это. Я всегда знал это. Но я позволял себе забывать. Потому что проще было верить, что все некроманты одинаковы. Что рано или поздно они переступают черту. Что я не должен жалеть их.

Но Елена была другой. Наверное, сказывалось то, что она была не отсюда. У неё не было тех амбиций, которые обычно движут некромантами. Она не хотела власти. Она не хотела бессмертия. Она просто хотела жить. И вернуться домой.

Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёплое. Что-то, что я не позволял себе чувствовать долгие годы. Я начал волноваться за неё.

Это было опасно. Это было не правильно. Но я не мог ничего с этим сделать.

--

Через несколько дней я заметил, что Елена и её друзья начали следить за Теоном.

Я видел, как они ходили за ним по коридорам, как прятались за углами, как старались быть незаметными. Это было почти смешно — они думали, что никто не замечает их. Но я заметил. И Теон, если он был тем, кем я боялся его считать, тоже заметил.

Они были студентами. Они не умели следить. Они делали всё слишком очевидно. Артур, который всё время оказывался рядом с полигоном боевиков. Алиса, которая вдруг стала проводить все вечера в библиотеке у восточной башни. Елена и Зара, которые постоянно гуляли по одним и тем же коридорам. И Шашлык — огромный белый зверь, которого невозможно было не заметить.

Я стоял у окна в своём кабинете и смотрел, как они идут по дорожке к восточной башне. Артур — впереди, Елена с Шашлыком — чуть позади, Зара и Алиса — замыкают группу. Они двигались вместе, как единый организм. Как команда. Как те, кто готов идти до конца.

Войлад, один из агентов, которые приехали со мной, подошёл к окну и встал рядом. Он смотрел на них с лёгкой усмешкой.

— Ты их не остановишь? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Зачем? Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы расследованию не мешало. Пусть побегают. Может быть, они найдут то, что мы не замечаем.

Он усмехнулся, но ничего не сказал. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать — я не просто так позволяю им это делать.

Мы стояли у окна и смотрели, как они скрываются за поворотом. Войлад покачал головой.

— Они думают, что они умнее всех, — сказал он. — Студенты. Всегда так.

— Может быть, — сказал я. — Но иногда они видят то, что мы не замечаем.