Голоса стихли. Секунда. Две. Тишина стала вязкой, тягучей, как смола. Сердце билось так громко, что казалось — его слышно за стеллажами.

— Здесь кто-то есть, — сказал первый. Голос низкий, напряжённый. В нём не было паники — только холодная, спокойная угроза. Человек, который не боится того, что найдёт.

Шаги. Быстрые, уверенные. Они шли сюда. С каждым шагом — ближе. С каждым шагом — реальнее.

--

Тело рвануло к выходу раньше, чем сознание успело принять решение. Ноги несли сами, без команды. Дверь захлопнулась за спиной — слишком громко, слишком отчётливо. Коридор мелькал перед глазами, светильники проплывали мимо, как размытые пятна. Лёгкие горели, воздух обжигал горло.

Сзади — голос, грубый, командный. Он звучал в пустом коридоре, как приговор:

— Не так сложно проверить, кто из студентов сейчас не спит.

Общага, лестница, комната. Дверь захлопнулась. Спина прижалась к холодной деревянной поверхности. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось, мир качнулся.

Шашлык уже был на ногах. Он подошёл, ткнулся носом в ладонь — тёплый, живой, настоящий. Он чувствовал страх — и не отходил. Он был здесь. Он был рядом. И это единственное, что держало на земле.

Руки дрожали. Пальцы не слушались. Смотреть на них — и не мочь остановить дрожь. Они знают. Не знают, кто именно, но знают, что кто-то их слышал. И они будут искать. Они не остановятся.

— Никому нельзя рассказывать, — слова вырвались в тишину, хриплые, сбивчивые. — Если сказать, что была в библиотеке, спросят, что там делала. А если сказать, что слышала разговор — они узнают, что это была я.

Шашлык лизнул руку — шершавый, тёплый язык. Единственное, что держало на земле. Единственное, что не давало провалиться в панику.

— Нужно выяснить, кто они. И сделать это одной. Если рассказать кому-то — они могут быть связаны с ними. Или просто не поверят. Слишком много риска.

Кулаки сжались. Ярость смешалась со страхом — и добавила решимости. Они будут искать. Значит, нужно быть сильнее. Нужно не дать им найти себя. Нужно понять, кто они, раньше, чем они поймут, кто она.

Кровать приняла тело. Глаза закрылись. Но сон не шёл. Голоса звучали в голове, как заевшая пластинка. Ритуал. Агенты. Каникулы. Они готовят что-то страшное. И теперь они знают, что кто-то их слышал.

Она не знала, кто они. Не знала, как они будут искать. Не знала, сколько времени у неё есть. Знала только одно: она должна быть осторожна. Должна не выдать себя. Должна сделать вид, что ничего не случилось.

За окном начинался новый день. Первый день из тех двух недель, которые растянутся в вечность. Первый день, когда страх поселился внутри и отказался уходить.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Я считала их, как заключённый считает дни до освобождения. Только я не знала, когда оно наступит. И наступит ли вообще.

Две недели я не ходила в закрытую секцию. Две недели я прислушивалась к голосам. Каждый раз, когда я слышала чей-то разговор в коридоре, я замирала. Я вслушивалась. Я пыталась уловить тембр, интонацию, манеру говорить. Я искала тот грубый, командный голос и тот мягкий, молодой, который казался таким знакомым.

Я перебирала в памяти лица. Студенты. Преподаватели. Наставники. Магистры. Я смотрела на каждого, кто проходил мимо. Я всматривалась в их лица. Я пыталась найти тех двоих.

Но я не находила. Голоса были знакомыми, но я не могла вспомнить, где я слышала их раньше. Это сводило меня с ума. Как будто я пыталась вспомнить сон, который видела неделю назад — знаешь, что он был, знаешь, что он важный, но все детали ускользают, оставляя только липкое чувство тревоги.

Каждое утро я просыпалась с мыслью: «Сегодня я узнаю». И каждый вечер я засыпала с мыслью: «Завтра я узнаю». Но дни шли, а я всё так же не знала. Грубый, командный — он мог принадлежать кому угодно. Преподавателю. Старшекурснику. Магистру. Но второй — мягкий, молодой, знакомый. Он был где-то рядом. Я знала это. Я чувствовала это. Он смотрел на меня. Он проходил мимо меня. Он сидел за одним столом со мной. Но я не могла вспомнить его лицо.

--

Я стала параноиком. Профессиональным. Сертифицированным.

Я всегда ходила в компании. Я не расставалась с Шашлыком. После уроков я шла со своей группой на ужин, а потом — в общагу. Мы держались вместе, как Гаррет учил нас в первый день. Я делала всё, чтобы не оставаться одной. Я была не героем, который всех спасёт. Я была испуганной девчонкой, которая просто хотела выжить. И которая боялась, что её убьют.

Сейчас я больше не казалась себе такой крутой. Той, которая сможет и врага победить, и обратно в свой мир героически вернуться. Сейчас мне было страшно. Очень страшно. Я просыпалась по ночам от каждого шороха. Я вздрагивала, когда кто-то подходил ко мне сзади. Я не могла есть, не могла спать, не могла думать ни о чём, кроме того, что где-то рядом ходят те двое. И они знают, что я их слышала.

Шашлык чувствовал это. Он стал моей тенью — он спал у моей двери, провожал меня до столовой, ждал под дверью аудитории. Он не отходил от меня ни на шаг. И каждый раз, когда я вздрагивала от неожиданного звука, он прижимался ко мне, давая понять: я здесь. Ты не одна.

Однажды ночью я проснулась от того, что кто-то ходил в коридоре. Шаги были тихими, почти бесшумными, но я услышала их. Я замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Шашлык встал у двери, готовый защищать. Я слышала его тихое, вибрирующее рычание.

Я ждала. Секунды тянулись, как часы. Шаги приближались. Я слышала, как они остановились у моей двери.

И ничего. Тишина. Только моё дыхание и тихое рычание Шашлыка.

Шаги удалились. Я выдохнула. Но я не спала до утра. Я сидела на кровати, прижав колени к груди, и смотрела на дверь. Шашлык лежал у моих ног, его дыхание было ровным, но я знала — он тоже не спал. Он ждал. Как и я.

--

Зара заметила моё состояние на третий день.

Мы сидели в столовой. Я смотрела в тарелку и не видела еды. Я слышала голоса, но не различала слов. Я чувствовала, как внутри меня дрожит что-то, чему я не могла дать имя.

— Ты выглядишь ужасно, — сказала она, когда мы сидели в столовой. — Круги под глазами. Ты худая. Ты почти ничего не ешь. Что случилось?

— Ничего, — сказала я. — Просто устала.

— Ты врёшь, — сказала она. — Я знаю тебя. Ты что-то скрываешь.

Я не могла сказать ей правду. Я не могла сказать, что слышала разговор в библиотеке. Я не могла сказать, что кто-то готовит ритуал. Я не могла сказать, что я боюсь.

— Я просто переживаю из-за экзаменов, — сказала я. — У нас же скоро сессия.

Она посмотрела на меня. Я видела, что она не верит мне. Но она не стала спрашивать дальше.

— Если захочешь поговорить — я здесь, — сказала она.

Я кивнула. Я знала, что она не оставит меня. Но я не могла рассказать ей. Слишком опасно. Слишком страшно. Я не хотела впутывать её в это.

Артур тоже заметил. Он подошёл ко мне после занятий, когда я собирала вещи. Его лицо было серьёзным, и я знала — он не отстанет, пока не получит ответ.

— Ты сама не своя, — сказал он. — Что-то случилось?

— Всё нормально, — сказала я. — Просто устала.

— Ты врёшь, — сказал он. — Я знаю, когда ты врёшь. Ты не смотришь в глаза. Ты отводишь взгляд. Ты делаешь это, когда боишься.

Я посмотрела на него. Я видела его глаза — серьёзные, внимательные, готовые помочь. Но я не могла сказать ему правду. Я не могла сказать, что кто-то хочет меня убить. Я не могла сказать, что я боюсь.

— Я просто… я боюсь, — сказала я. — Боюсь, что кто-то умрёт. Снова. Как Ренар. Как Тайлер. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Он смотрел на меня. Я видела, как его лицо меняется. Гнев. Понимание. Решимость.

— Мы не дадим этому случиться, — сказал он. — Мы будем держаться вместе.

Я кивнула. Я хотела верить ему. Но я знала — он не знает всей правды. Он не знает, что убийц двое. Он не знает, что они готовят ритуал. Он не знает, что я — следующая цель.