— Добро пожаловать, — сказал Сигер, наш новый наставник, — на практику по патологической анатомии.

Он был высоким, худым, с длинными пальцами и глазами, которые, казалось, видели сквозь кожу. Он говорил спокойно, будто мы пришли на чай, а не вскрывать трупы. Его голос звучал ровно, без единой эмоции — и это пугало больше, чем если бы он кричал.

— Сегодня мы начнём с основ. Вы узнаете, как выглядит здоровый орган. Как выглядит поражённый ядом. Как выглядит поражённый проклятием. И как отличить одно от другого.

Он подошёл к столу и сдёрнул простыню.

Я смотрела на тело. Мужчина. Лет сорока. Бледный, как воск, с синеватыми прожилками, проступающими под кожей. Глаза закрыты. На груди — аккуратный разрез, уже сделанный до нас. Края ровные, чистые — работа профессионала.

Я чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Как воздух в лёгких становится тяжёлым. Как мир начинает плыть перед глазами.

— Не бойтесь, — сказал Сигер, заметив наши лица. — Это просто тело. Мёртвое. Оно не причинит вам вреда. А вы — ему.

Я смотрела на тело и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё внутри меня кричало: «Это неправильно! Мы не должны этого делать! Это же человек!»

Но другая часть меня — та, что начала просыпаться в этом мире — шептала: «Это необходимо. Ты должна научиться. Иначе ты не выживешь».

— Подойдите ближе, — сказал Сигер. — Посмотрите на разрез. Видите, как ровно он сделан? Это работа профессионала. Вы научитесь делать так же.

Я шагнула вперёд — и поняла, что не могу.

Мир качнулся. Стены поплыли. Я почувствовала, как ноги перестают меня держать, как пол уходит из-под ног, как я начинаю падать.

Кто-то подхватил меня за плечи. Сильные руки. Я услышала голос Артура:

— Держи её. Она сейчас упадёт.

Я не упала. Он поймал меня.

Я стояла, опираясь на его плечо, и пыталась прийти в себя. Руки дрожали. Дыхание сбилось. Перед глазами всё ещё плыли тёмные пятна.

— Дыши, — сказал он. — Глубоко. Не смотри туда.

Я дышала. Медленно. Глубоко. Я вдыхала запах формалина, старого камня и смерти — и это помогало. Тошнота отступила, но не ушла полностью. Она осталась где-то в горле — комком, который нельзя проглотить.

Я стояла, опираясь на плечо Артура, и пыталась прийти в себя. Но хуже тошноты был страх — не перед мёртвым телом, а перед тем, что я чувствовала.

Я боялась, что однажды перестану видеть в этих телах людей. Что они станут для меня просто… материалом. Что я превращусь в кого-то, кто может смотреть на это без содрогания. И я не знала, смогу ли потом снова стать собой.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — сказал он. — Ты не первая. И не последняя.

Я подняла голову.

Зара стояла рядом — с таким же бледным лицом, с дрожащими руками. Лира — за ней, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Ещё несколько человек выглядели так, будто вот-вот потеряют сознание. Кто-то уже отвернулся к стене.

Сигер смотрел на нас с лёгкой усмешкой. Он не злорадствовал. Он просто знал, что это случится, и ждал, когда мы привыкнем.

— Первый раз всегда тяжело, — сказал он. — Но вы привыкнете. У вас нет выбора.

--

Второй раз был не легче.

Я думала, что подготовилась. Думала, что знаю, чего ожидать. Но когда Сигер подошёл к столу и начал показывать нам внутренние органы, я снова почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Я видела печень, лёгкие, сердце — всё то, что когда-то было человеком. И я не могла отвести взгляд.

Я выбежала из подвала. Успела добежать до туалета. Там меня вырвало.

Я стояла, опираясь на стену, и чувствовала себя беспомощной. Руки дрожали. Колени подкашивались. В груди горел холодный огонь.

Я смотрела на свои руки — они были чистыми. Но я чувствовала, как будто на них была кровь.

— Ты как? — спросила Зара, зайдя за мной.

Её голос был тихим, но я слышала в нём дрожь.

— Нормально, — сказала я. Хотя это было неправдой. — Я просто… не ожидала, что это будет так.

— Я тоже, — сказала она. — Ты не одна.

Мы стояли в туалете и смотрели друг на друга. В её красных глазах был страх. И понимание. Она знала, что я чувствую, потому что чувствовала то же самое.

— Мы справимся, — сказала я.

— Ты уверена?

— Нет, — сказала я. — Но у нас нет выбора.

--

Третий раз был хуже второго. Четвёртый — хуже третьего.

К десятому разу я уже знала, где стоит тазик, и могла дойти до него с закрытыми глазами. Я научилась не смотреть на лица. Я научилась дышать через рот, чтобы не чувствовать запах. Я научилась отключать эмоции, когда это было нужно.

Я была не одна. Почти все из нашей группы проходили через это.

Кто-то падал в обморок. Кто-то выбегал в туалет. Кто-то просто стоял и смотрел, стараясь не дышать. Мы все были напуганы. Но мы держались вместе.

Сигер был спокоен. Он не ругал нас. Не смеялся. Он просто ждал, пока мы привыкнем.

— Это нормально, — говорил он. — Страх перед мёртвым телом — это инстинкт. Вы должны его перебороть. Потому что вы — некроманты. Вы будете работать с мёртвыми всю жизнь.

Мы привыкали. Постепенно. Медленно.

С каждым разом тошнота отступала чуть раньше. Страх становился чуть тише. Руки переставали дрожать.

Я научилась смотреть на вскрытое тело без головокружения. Я всё ещё не любила это. Но я могла.

--

Сигер учил нас читать тела.

— По органам, — говорил он, — можно определить, от чего умер человек. Яд. Проклятие. Болезнь. Сочетание. Каждый оставляет свой след.

Он показывал нам печень, поражённую ядом. Она была тёмной, почти чёрной, с зелёными прожилками, которые змеились по поверхности, как трещины на старой глине.

— Это яд габилены, — говорил он. — Медленный. Болезненный. Жертва умирает в течение двух недель. Сначала боль в животе, потом — отказ органов. Печень становится чёрной, как уголь.

Он показывал лёгкие, покрытые серым налётом, похожим на плесень. Они были ломкими, как сухие листья.

— Это проклятие тасерай. С отсроченным действием. Убивает медленно, через три-шесть месяцев. Человек кашляет, слабеет, худеет. Врачи говорят — чахотка. Только вскрытие может показать, что это было проклятие, а не болезнь.

Он показывал печень с зелёным наростом, похожим на мох. Он был мягким, почти живым — и я чувствовала, как от него исходит слабая, но ощутимая магия.

— А это, — сказал он, — проклятие пальтуса. Похоже на яд, но есть отличие. Видите цвет нароста? У яда он тёмный, почти чёрный. У проклятия — светлый, зеленоватый, как мох. Это потому что проклятие живёт внутри. Оно питается магией жертвы.

— Это значит, что его прокляли, — сказала Лисса, одна из наших сокурсниц. — Проклятием пальтуса с отсроченным действием. Оно закрепляется внутри на любом органе и убивает медленно.

Сигер кивнул.

— Близко. Но есть нюанс. Сходство с ядом действительно есть. Но главное отличие — цвет. Запомните его. Это может спасти вам жизнь.

Мы запоминали. Мы учились. Мы привыкали к запаху формалина, к виду мёртвой плоти, к тому, что смерть становится частью нашей учёбы.

--

Иногда мы выезжали на кладбище.

Это было странно — стоять с лопатой, копать могилы, чувствовать холодную землю под пальцами. Но мы не вскрывали тех, кого выкапывали. Нам присылали тела для вскрытия. Откуда — я не знала. Надеюсь, законно. Я старалась не думать об этом.

— Это необходимо, — говорил Сигер. — Вы должны знать, как выглядит тело до того, как вы начнёте работать с магией. Если вы не знаете, как устроен человек — вы не сможете его лечить. Или убивать.

Мы копали. Мы смотрели. Мы учились.

Однажды я стояла у свежей могилы, держа в руках лопату, и смотрела на землю. Она была тёмной, влажной, пахла глиной и червями.

Я думала о том, что под ней лежит человек. Кто-то, кого я не знала. Кто-то, кто умер. И теперь его тело использовали для того, чтобы учить нас.

— Это неправильно, — сказала я тихо, ни к кому не обращаясь.