Я уже хотела захлопнуть книгу и сказать, что у меня не получается, когда Зара тихо заговорила.

— Скованность, — сказала она, водя пальцем по схеме в моём конспекте. — Ты знаешь, почему она опасна?

— Потому что если пропустить третий узел, конструкция схлопывается, — сказала я, не поднимая головы.

— И бьёт по тебе, — кивнула она. — Не по цели. Ты должна запомнить последовательность. Третий узел — ключевой. Если ты его пропускаешь, вся конструкция рушится.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не могу запомнить, где он находится.

— Здесь, — сказала она, показывая на схему. — Третий узел всегда находится в центре. Потому что он соединяет все остальные. Если он не завязан — конструкция разваливается.

Я смотрела на схему. Я видела узлы, линии, стрелки. Но я не видела центра.

— Я не понимаю, — сказала я. — Всё сливается. Я не вижу.

Она посмотрела на меня. Потом взяла мою руку и провела пальцем по схеме — медленно, терпеливо, как учитель, который объясняет ребёнку буквы.

— Вот здесь, — сказала она. — Это центр. Видишь, как линии расходятся от него?

Я смотрела. Я видела, как линии расходятся от одной точки — как лучи от солнца. Я видела это. Наконец-то.

— Вижу, — сказала я. — Это центр.

— Да, — сказала она. — Теперь ты запомнишь.

Я запомнила. Я переписала схему три раза, пока не выучила её наизусть. И когда я закрыла книгу, я знала: я не забуду этого. Я смотрела на Зару и думала о том, как она выросла. Как из напуганной девушки, которая боялась поднять глаза, она превратилась в человека, который мог объяснить мне то, чего я не понимала.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказала она. — Ты бы сделала то же самое для меня.

— Да, — сказала я. — Я бы сделала.

Мы сидели в тишине. За окном падал снег. Шашлык спал у моих ног. Я смотрела на Зару и чувствовала, что мы стали чем-то большим, чем просто одногруппницы. Мы стали семьёй.

--

Артур присоединялся к нам реже. Он предпочитал тренироваться в одиночестве — на полигоне, где можно было отрабатывать ментальные блоки без свидетелей. Но раз в неделю он приходил, садился в кресло, доставал свои записи и говорил:

— Ну что, разбираем проклятия.

Мы разбирали. Он был резким, нетерпеливым, иногда срывался, но никогда не уходил. Я помню один вечер, когда он пришёл в ярости — у него не получалась конструкция, и он трижды пытался собрать её мысленно, и каждый раз она разваливалась.

— Я не понимаю, — сказал он, сжимая кулаки. — Я делаю всё по учебнику. Почему это не работает?

— Покажи, — сказала я.

Он показал. Я смотрела на его схему. Она была почти идеальной — линии чёткие, узлы правильные. Но я заметила одну маленькую деталь, которую он упустил.

— У тебя здесь ошибка, — сказала я, показывая на точку соединения. — Ты соединил пятый узел с седьмым. А должен был соединить с восьмым. Посмотри в учебнике — там прямая линия, а у тебя изогнутая.

Он посмотрел. Его глаза расширились.

— Чёрт, — сказал он. — Я не заметил.

— Ты смотрел на общую картину, — сказала я. — А надо смотреть на детали. Особенно в проклятиях. Одна маленькая ошибка — и всё рушится.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.

— Ты права, — сказал он. — Спасибо. — Он помолчал. — Я бы не заметил этого. Никогда.

Я улыбнулась. Он редко говорил спасибо. Наверное, потому что ему было трудно признавать, что он ошибся. Но он признал. И это было важно.

— Ты — единственная, кто понимает эту теорию, — сказал он однажды Заре. — Остальные просто заучивают.

— Это не так, — сказала она, опуская глаза. — Я просто читала больше.

— Нет, — сказал он. — Ты — талант. Ты просто боишься в это верить.

Она покраснела. Я улыбнулась. Мы были командой. Я смотрела на них — на Артура, который признавал чужой талант, и на Зару, которая не верила в себя, но продолжала идти вперёд. Они были моей семьёй.

--

Иногда к нам присоединялась Лира. Она была иллюзионисткой, и её путь был другим, но она тоже сдавала теорию некромантии. Она сидела на подоконнике, болтая ногами, и задавала вопросы, которые никто не мог сразу понять — а потом оказывалось, что она права.

— Вы слишком усложняете, — говорила она однажды. — Проклятие — это как иллюзия. Ты создаёшь конструкцию, которая воздействует на сознание. Разница только в том, что иллюзия обманывает, а проклятие — ломает.

Мы смотрели на неё и понимали: она видит магию иначе. Но её видение помогало нам. Она видела структуру там, где мы видели хаос. Она видела закономерности там, где мы видели случайности.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Я выросла в семье иллюзионистов, — сказала она. — Мы всегда смотрели на магию как на обман. Проклятие — это обман, который становится реальностью. Если ты убедишь жертву, что она проклята — она будет проклята.

— Это не так, — сказал Артур. — Проклятие — это реальная конструкция.

— А ты проверял? — спросила она.

Он замолчал. Мы замолчали. Мы не знали ответа.

— Это интересно, — сказала я. — То есть, по твоей логике, можно создать проклятие, которое будет работать только потому, что жертва в него верит?

— Да, — сказала она. — Но это сложно. Это как создать иллюзию, которая не исчезает даже тогда, когда жертва знает, что это иллюзия. Это требует огромной силы.

— Но это возможно?

— Теоретически, — сказала она. — Никто не пробовал.

Я запомнила её слова. Я не знала, пригодятся ли они мне. Но я запомнила. Потому что в этом мире всё было возможно. И я хотела быть готовой ко всему.

--

Был момент, когда я чуть не сдалась.

Я не помню, какой это был день. Я не помню, какая это была лекция. Я помню только, что я сидела в библиотеке, смотрела на схему проклятия, которое никак не могла понять, и чувствовала, как внутри меня всё рушится. Я смотрела на страницу, но буквы сливались в одно серое пятно. Я пыталась сосредоточиться, но мысли ускользали, как вода сквозь пальцы.

Я закрыла книгу. Я сидела и смотрела в одну точку, и я чувствовала, как внутри меня поднимается пустота. Мне казалось, что я ничего не понимаю. Что я никогда не научусь. Что я зря пришла сюда. Что я не справлюсь. Что я подведу всех — Зару, Артура, Шашлыка, Крайда, который поверил в меня, когда никто не верил. Я думала о том, как я бежала через болота, как я боялась, как я выживала. И я думала о том, что, возможно, я не должна была выживать. Возможно, я должна была просто исчезнуть.

А потом я почувствовала это — тёплое, тяжёлое прикосновение. Шашлык подошёл ко мне, положил голову на мои колени и посмотрел на меня своими янтарными глазами. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел на меня. И я чувствовала его спокойствие — оно передавалось мне через связь, как тихая волна. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его уверенность. Он верил в меня. Даже когда я не верила в себя.

Я обхватила его морду руками и прижалась лбом к его лбу. Я сидела так долго. Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час. Но когда я подняла голову, я знала: я не сдамся. Я не могу сдаться. Потому что он верит в меня. И я не имею права подвести его.

Я открыла книгу. Начала читать снова. И на этот раз я поняла.

--

Мы редко видели остальных. У каждого был свой наставник, свои занятия, свои ритмы. Кто-то вставал раньше, кто-то занимался допоздна, кто-то вообще жил на полигоне. Но по утрам мы собирались в гостиной и выходили из корпуса вместе. Все вместе. Всегда. Мы знали — по одному опасно. Это было первое правило, которое мы выучили. Второе — не показывать страх. Третье — никогда не оставлять своих.

— Вне корпуса — только группа, — говорил Гаррет в первый день. — Запомните это.

Мы запомнили. Мы запомнили это в тот день, когда трое старшекурсников попытались отрезать Тима от группы. Он шёл чуть позади, зазевался, отстал на пару шагов. Они схватили его за плечо, прижали к стене. Мы не думали. Мы просто побежали к нему — все вместе. Артур ударил первым. Лира создала иллюзию, которая заставила их отступить. Зара прикрывала нас с тыла. А я просто стояла рядом с Шашлыком и смотрела им в глаза.