Сердце забилось быстрее.

Но я тут же одёрнула себя. Шашлык сидел рядом. Огромный, белый, с клыками. Если я пойду к деревне с ним, меня заметят за километр.

— Ты останешься здесь, — сказала я тихо, повернувшись к нему. — Ты слишком заметный. Если кто-то увидит нас вместе — нас запомнят. А нам это не нужно.

Он фыркнул и демонстративно отвернулся. Саблезуб умел обижаться молча. Это был его третий талант после рыбной ловли и устрашающего вида.

— Не дуйся, — сказала я. — Я быстро. Если через час меня нет — тогда действуй по обстоятельствам.

Он моргнул. Я решила считать это согласием.

Я оставила его в густых зарослях на опушке, а сама, стараясь ступать бесшумно, двинулась к деревне.

--

Я подкралась к забору. Сердце колотилось где-то в горле.

Штаны — грубые, но целые. Рубаха — льняная, с длинными рукавами. Плащ — тёмно-коричневый, почти чёрный, плотный, с большим капюшоном. Идеально.

Я аккуратно, стараясь не шуметь, сняла их с верёвки. Сложила. Сунула в мешок. Ткань пахла мыльным корнем и чужим домом.

И тут я заметила яблоки.

В маленьком саду, за забором, росла яблоня. Крупные, красные, сочные. Я сглотнула. Мы не ели нормальной еды уже четыре дня.

— Одно яблоко, — прошептала я. — Или два. Я оставлю монету. Я заплачу.

Я протянула руку и сорвала два яблока. Больших, красных, упругих. Они были тёплыми от солнца. Я прижала их к груди.

В этот момент дверь дома открылась.

— Ах ты воровка! — закричала бабка. — Стоять! Держи её!

Она выскочила на крыльцо с такой скоростью, что я на секунду усомнилась в её возрасте. В руках у неё была скалка. В глазах — праведный гнев.

Я подскочила, как ужаленная. Яблоки прижала к груди, мешок дёрнулся на плече. Я сорвалась с места. Молча. С дикой, панической скоростью.

Через огород, перемахнула через низкий забор. Ветки хлестали по лицу, но я не замечала. Я бежала в лес, в спасительную тень деревьев.

— Стоять, воровка! — донеслось сзади, но голос уже слабел.

Я влетела в лес, нырнула за первый густой куст и замерла. Сердце колотилось, лёгкие горели, яблоки я прижимала к груди. Слышно было только моё дыхание и где-то далеко — голос бабки, которая докричалась до соседа.

— Воровка! Яблоки! Ловите её!

Я услышала ещё голос — мужской, басовитый. Что-то про «какую ещё воровку». И лязг металла.

Я закрыла глаза и представила, как он выходит на опушку, смотрит в лес и видит только тишину.

— Главное — не уронить яблоки, — прошептала я.

Тишина. Никто не бежал следом. Я перевела дух и медленно, крадучись, двинулась к месту, где оставила Шашлыка.

Он ждал. Сидел в кустах, как огромное каменное изваяние, и смотрел на меня янтарными глазами.

— Ты не поверишь, — прошептала я, присаживаясь рядом, всё ещё пытаясь отдышаться. — Яблоки. Я сорвала яблоки. И бабка меня заметила. И сосед с вилами. Но я убежала.

Одно яблоко я уже надкусила, сама не заметив. Сок тёк по подбородку.

— И знаешь, — сказала я, отдышавшись, — я поняла одну вещь. Мы не можем ходить вместе по открытой местности. Ты слишком большой. Слишком заметный. Если кто-то увидит нас вместе, нас запомнят.

Он лизнул мою руку. Я улыбнулась.

--

Мы пошли дальше по лесу, вглубь. Через час я услышала шум воды.

Водопад.

Небольшой, но красивый. Вода падала с трёхметровой высоты в прозрачное озеро. Вокруг — зелёные деревья, цветы, пение птиц. Камни у берега были гладкими, нагретыми за день.

— Идеальное место для перезагрузки, — сказала я. — Помыться, переодеться и исчезнуть.

Я подошла к воде, опустила руку. Холодная. Но чистая.

Я посмотрела на Шашлыка.

— Ты будешь ждать меня здесь. Я помоюсь, переоденусь и вернусь.

Он фыркнул и лёг на траву, отвернувшись. Я заметила, как он повёл ухом — демонстративно, с лёгкой обидой.

— Не дуйся, — сказала я. — Я быстро.

Я сняла с себя то, что осталось от сарафана. Ткань настолько пропиталась болотом, что держалась только на честном слове и грязи. Я шагнула в воду.

Она была ледяной. Не прохладной — ледяной. Я взвизгнула — коротко, неожиданно для самой себя.

Шашлык приподнял голову. В его янтарных глазах читалось: «Ты сама этого хотела».

— Да, — сказала я, стуча зубами. — Сама. Но у нас есть водопад, который пахнет снегом и чьей-то злой волей. Всё, что нужно для настоящей спа-процедуры уровня «выживание 2.0».

Я зажмурилась и шагнула глубже. Холод обжёг ноги, бёдра, живот. Я стояла под струями, сжимая кулаки. Вода смывала грязь, тину, пот и все четыре дня болотного кошмара.

— Ты мог бы меня предупредить, — пробормотала я. — Что вода здесь — жидкий азот. Но нет. Ты просто сидишь и смотришь.

Он приоткрыл пасть в подобии улыбки. Саблезубы не улыбаются, но этот умел.

— Ты издеваешься, — сказала я. — Это месть за то, что я оставила тебя в лесу.

Он фыркнул. Это было похоже на согласие.

Я закрыла глаза и представила, что я в душе. В своём старом доме. С горячей водой и мылом. С Мурзиком, который ждёт меня на коврике. Обычное утро. До печенья. До шкафа. До всего.

Открыла глаза. Вокруг — фиолетовое небо, зелёный лес и белый саблезуб, который зачем-то подошёл к воде и теперь стоял по грудь в озере. Он опустил морду в воду, выпустил пузыри и посмотрел на меня с выражением «а ты говорила — холодно».

— Ты серьёзно? — спросила я. — Ты стоишь в этой ледяной воде и получаешь удовольствие?

Он фыркнул. Это было похоже на «да, и что?».

--

Я вышла из воды, дрожа от холода, и надела новую одежду.

Штаны — велики. Широкие, длинные, болтаются на бёдрах. Рубаха — на два размера больше, рукава закрывали пальцы. Я закатала рукава в три оборота, подол заправила в штаны. Получилось небрежно. Получилось почти стильно.

— Вот так, — сказала я, глядя в воду. — Стиль «беглец с сельской распродажи». Свободный крой, экологичные материалы, акцент на комфорт.

Я повертелась перед своим отражением. А плащ, тёмно-коричневый, почти чёрный, с большим капюшоном, скрывал всё: и нелепый размер, и жёлтые глаза.

— Теперь я похожа на странника, — сказала я. — На тёмного, подозрительного странника, который идёт через лес и никому не смотрит в глаза.

Я посмотрела в отражение. Волосы мокрые, лицо усталое, глаза — жёлтые. Но я улыбнулась. Впервые за долгое время я улыбнулась своему отражению искренне.

Потом пришла очередь Шашлыка. Он зашёл в воду по грудь, фыркнул и стоял там, позволяя струям смывать грязь с его белой шерсти. Я сидела на берегу, закутавшись в плащ, и ела яблоко. Сладкое, хрустящее, сочное.

— Это лучшее яблоко в моей жизни, — сказала я. — И второе я приберегу на завтра.

Он фыркнул и отряхнулся. Фонтан воды и грязи обрушился на меня, как второе пришествие болота.

— Ой, — сказала я, смеясь. — Я мокрая. Но я уже чистая.

Я вытерла лицо рукавом рубахи. Мокрым. Бесполезным. Но я смеялась. Я не смеялась так уже несколько дней.

--

Я повесила плащ на ветку. Шашлык улёгся рядом и вытянул лапы. Солнце пробивалось сквозь кроны, и мы оба сушились.

— Знаешь, — сказала я, глядя на небо, — если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду сидеть у водопада в чужом теле, с саблезубом, в краденой одежде, и есть краденые яблоки — я бы подумала, что это сон.

Он повернул ко мне голову.

— Но это не сон. Это моя жизнь. И знаешь — я не хочу назад. Не хочу в офис, не хочу KPI, не хочу клиентов. Здесь я знаю, чего хочу. Я хочу дойти до моря. И найти место, где меня не будут искать.

Я замолчала. Погладила его по голове.

— И чтобы ты был рядом. Это тоже важно.

--

Мы просидели у водопада до вечера. Я перебрала свой мешок: котелок, огниво, кружка, ножик, иглы, нитки. Хлеб размок и превратился в кашу, но я засушила его на солнце. Вода во фляге была чистой.

— Завтра — в путь, — сказала я Шашлыку, когда солнце начало садиться. — Ты — в лесу, я — по дороге. Если встречу кого-то — скажу, что иду к морю. Потерялась. Ищу работу. Никакой магии, никаких жёлтых глаз.