Белая жидкость, разлитая по залу, обвила его сапоги. На поверхности вспыхнуло лицо старухи.

— Федя, — позвала она.

Солдат остановился.

— Бабушка?

Из воды поднялись десятки тонких рук.

Они схватили его за голени и дёрнули вниз. Мужчина упал на колени. Воды там было не больше ладони, но он погрузился в неё по пояс, затем по грудь. Его крик оборвался, когда поверхность сомкнулась над головой.

На полу осталось только ружьё.

— Не отвечайте им! — крикнул Воронцов. — Что бы вы ни услышали, не отвечайте!

— Поздно, — сказал Серебряков.

Он сидел у стены, прижимая ладонь к разбитой губе. Вокруг его ног белая вода не двигалась.

— Почему тебя не трогают? — спросила Варвара.

— Потому что я уже ответил.

Разлом расширился.

Вторая ладонь пробила плиты у основания пульта. Из глубины поднялась голова.

Человеческая — почти.

Молчанов выглядел лет на сорок. Высокий лоб, впалые щёки, мокрые волосы, зачёсанные назад. Таким его, вероятно, и поместили в Нижнюю камеру семьдесят лет назад. Только кожа стала серой и полупрозрачной. Под ней вместо вен двигались белые нити, а за пустыми глазницами вращались крошечные кольца, похожие на детали часового механизма.

Тела ниже плеч не было.

Из разлома поднималось нечто, собранное из воды, кабелей и человеческих отпечатков. За спиной Молчанова открывались и закрывались сотни ртов. Одни шептали молитвы, другие звали родных, третьи повторяли числа.

Сергей услышал голос Зорича:

— Давление семь атмосфер. Клапан не держит.

Но инженер стоял рядом и молчал.

Другой голос принадлежал Варваре:

— Миша, ты опять спрятал мои перчатки.

Она тоже ничего не говорила.

Молчанов нёс в себе не только мёртвых. Вода собирала всё, что проходило через контур: слова, страх, боль, случайные мысли.

Он повернул голову к Сергею.

Кольца в глазницах остановились.

— Нет, — сказал Молчанов. — Ты не Александр.

— Догадливый, — ответил Сергей.

Игнат сильнее прижал его к полу.

— Воронцов сказал не отвечать.

— Он обращался к голосам.

— Это и есть голос.

Молчанов улыбнулся.

Сотни ртов за его спиной улыбнулись вместе с ним.

— Ты носишь сына Александра, но не являешься им. Ты носишь его контур, но не принадлежишь роду. Кто ты?

— Человек, который пришёл закрыть шлюз.

— Нет. Человек не может прийти оттуда, где нет эфира.

Сергей ощутил, как все в зале посмотрели на него.

Даже Берестов.

Он всё ещё держал Елену Павловну за руку, но нож опустил. На его лице больше не было прежней уверенности.

— Что он сказал? — спросила Варвара.

— Неважно.

— Важно, — отозвался Молчанов. — Он пришёл из мёртвого мира.

Белая вода вокруг Сергея вспыхнула.

Перед ним возникла городская улица.

Мокрый асфальт. Жёлтые окна многоэтажек. Автомобили, ползущие через вечернюю пробку. Светофор, аптечная вывеска, девушка под прозрачным зонтом. Мир, который он потерял и старался не вспоминать, потому что каждое воспоминание делало утрату настоящей.

Здесь не было эфирных фонарей.

Не было накопителей.

Не было источников, в которых хранили людей.

Был телефон в кармане, холодный кофе в бумажном стакане и сообщение, которое Сергей не успел прочитать перед смертью.

Телефон завибрировал.

На экране появилось имя: «Мама».

Он потянулся к нему.

Чужая рука ударила по запястью.

Видение лопнуло.

Сергей снова увидел насосный зал и Варвару перед собой.

— Ещё раз полезешь в свою воду, я тебя утоплю, — сказала она Молчанову.

— Не уверен, что это возможно, — заметил Зорич.

— Я найду способ.

Молчанов изучал её с любопытством.

— Варвара Александровна. Ты выросла.

— А ты сгнил.

— Твой отец говорил то же самое.

Елена Павловна рванулась к дочери, но Берестов удержал её.

— Не двигайтесь.

Варвара медленно повернула голову.

— Отпусти мать.

— Когда получу управление.

— Посмотри на него. Ты правда думаешь, что после этого чем-то будешь управлять?

— Он обещал.

— Он десятки лет ел мёртвых. И ты веришь его обещаниям?

— Я слышал его ещё ребёнком, — сказал Берестов.

Теперь он смотрел только на Молчанова.

— Ночью, у водосборной башни. Отец служил здесь смотрителем. Молчанов показал мне города без темноты. Железные дороги без угля. Машины, которым не нужны рабочие. Он показал империю, где ни один ребёнок не замерзает зимой.

— И цену показал? — спросил Сергей.

Берестов дёрнул щекой.

— Любой прогресс требует цены.

— Особенно удобна цена, которую платят другие.

— Вы рассуждаете как человек, видевший иной мир. Разве там машины не убивали людей? Разве свет не стоил жизней? Разве ваши города строились без крови?

Сергей замолчал.

Берестов заметил это.

— Вот видите.

— Вижу. Вы нашли оправдание.

— Я нашёл возможность.

— Нет, Пётр, — сказала Елена Павловна. — Ты нашёл голос, который всю жизнь говорил именно то, что тебе хотелось услышать.

Молчанов повернулся к ней.

— Ты постарела, Лена.

Елена Павловна побледнела, но выдержала его взгляд.

— А ты нет. В этом между нами разница.

— Александр любил тебя за дерзость.

— Александр любил меня вопреки ей.

— Он любил только собственную вину.

Серая рука Молчанова скользнула к пульту.

Три гнезда — «КРОВЬ», «ПАМЯТЬ», «ВОЛЯ» — вспыхнули. Чёрная корка на рычаге осыпалась, и под ней показался чистый металл.

Над бронзовой доской сменились слова:

«ОБНАРУЖЕН ПЕРВИЧНЫЙ УПРАВЛЯЮЩИЙ».

Следующая строка появилась через секунду:

«СТАТУС: ЛИШЁН ПРАВА».

Кольца в глазах Молчанова ускорились.

— Александр, — произнёс он мягко. — Ты всё ещё держишь дверь.

Снизу ему ответил удар.

Не по камню.

Удар прошёл через трубы, насосы и стены. Вся мастерская над ними содрогнулась. Где-то лопнуло стекло. С потолка посыпалась известь.

Свет в белых трубах погас на секунду.

Молчанов провалился в разлом по грудь.

Сотни голосов закричали.

— Он слабеет! — сказал Зорич.

— Кто? — спросила Нина.

— Оба. Александр удерживает его, а Молчанов жрёт контур, чтобы подняться. Если мы уберём накопители из водяной ветви, он потеряет внешний поток.

— Игнат, заслонки! — крикнул Сергей.

Мастер уже двигался к дальней двери насосного зала. За ней находился проход к старому регулятору сухого сброса.

Берестов поднял пистолет.

— Стоять.

Игнат не остановился.

Берестов выстрелил.

Варвара толкнула его руку. Пуля вошла в плечо одного из солдат. Тот закричал и выронил ружьё.

Насосный зал взорвался движением.

Елена Павловна вцепилась Берестову в запястье.

Воронцов выстрелил из-за пульта.

Игнат нырнул в дверной проём.

Зорич опрокинул чугунную тележку, создавая укрытие для Нины и Кости.

Павел Тихонович швырнул в белую воду горящую сигнальную шашку.

Огонь зашипел, но не погас. Красное пламя побежало по поверхности, очерчивая поднимавшиеся из неё фигуры.

Сергей бросился к стеклянной камере.

Она лежала в двух шагах от пульта. Внутри золотой отпечаток Михаила бился о стенки, и каждый удар отзывался болью в груди.

Солдат в медной маске оказался ближе.

Он наклонился к камере.

Сергей ударил его плечом.

Они покатились по мокрому полу. Солдат был тяжелее и защищён кожаным панцирем. Он прижал Сергея коленом и поднял короткий тесак.

«Правая рука», — сказал Михаил.

Сергей увидел движение раньше, чем оно произошло.

Он перехватил запястье солдата.

«Теперь вниз».

Сергей вывернул локоть.

«Не так. Дай мне».

На этот раз он не спорил.

Михаил вошёл в движение мягко, без прежнего рывка. Тело осталось общим, но ритм изменился. Пальцы нашли застёжку панциря, колено ударило в незащищённый бок, а вывернутый тесак скользнул под медную маску.