— Тогда торги останутся оспоренными, банк не получит платёж, а взрыв котельной ляжет в ваш отчёт.

— Это шантаж.

— Перечень последствий.

— Одно и то же.

— Иногда.

Пристав сел.

— Я рассмотрю документ.

— До рассвета?

— Я сказал: рассмотрю.

Снаружи ударил молот.

Рабочие уже начали собираться.

Слух о завещании Александра распространился по посёлку быстрее пневматической связи. К мастерской приходили не только её работники. Владельцы лавок, семьи, железнодорожники, крестьяне из ближайших хуторов. Если предприятие остановится, Липовый Ключ потеряет заказы, тепло и грузовую ветку. Если перейдёт Кириллу, Верейский превратит его в фабрику родовых контуров.

Однако не все поддерживали товарищество.

— Рабочие возьмут управление и завтра запретят частные мастерские! — кричал хозяин литейного сарая.

— Карсавин заберёт всё через месяц!

— Вяземские вернулись с мёртвыми и хотят сделать нас частью Ротенбурга!

— Александр умер! Нельзя позволять отпечатку владеть землёй!

— Михаил вообще двадцать лет был чужим человеком!

Каждый страх имел основание.

Михаил вышел во двор.

Люди замолчали не сразу. Кто-то помнил его мальчиком. Кто-то родился после исчезновения. Для молодых он был наследником из старых рассказов, который вернулся на невозможном поезде с двумя фамилиями и без искры.

— Я не прошу передать мастерскую мне, — сказал он.

— Тогда кому? — крикнул литейщик.

— Тем, кто в ней работает.

— А землю?

— До суда остаётся под арестом.

— Кто будет платить долг?

— Производство.

— Кто отвечает, если заказ провалится?

Михаил посмотрел на временный договор.

— Товарищество в пределах внесённых долей. Банк не получает право на дома семей.

Карсавин услышал из окна:

— Это ещё не согласовано!

— Теперь условие объявлено, — ответил Михаил.

В толпе засмеялись.

— А вы кто будете? — спросил Семён Крайнов.

Вопрос оказался труднее.

Наследником?

Инженером?

Человеком, чьё тело построили для Сергея?

Сыном владельца?

Временным управляющим?

— Работником, если примете, — сказал Михаил.

— Без доли?

— На тех же условиях.

— А приборы ваши?

— Разработки, сделанные в мастерской, принадлежат товариществу. Личные записи передам по договору.

— А родовой путь?

— Закрою для управления. Оставлю как транспорт, если каждый переход объявляет условия.

Литейщик крикнул:

— Красиво говорите, пока имущество не ваше!

— Поэтому решение должно быть записано до суда.

Крайнов поднялся на ящик.

— Я за временное товарищество.

— Кто дал тебе право говорить за всех? — спросила женщина из сборочного цеха.

— За себя.

— Тогда так и говори.

— За себя — за.

Она кивнула.

— Я тоже.

Голоса пошли по двору.

Не единый крик. Люди подходили к столу Эвы и ставили имена. Некоторые писали «против». Другие требовали добавить условия: выборность управляющего, открытые счета, отдельный фонд лечения, запрет использовать детей в испытаниях, право отказаться от работы с контурами памяти.

Последнее предложила Дуняша через серое окно.

Её голос шёл из мира Большинства и всё же оставался отдельным.

— Временное товарищество принимает? — спросила Эва.

Крайнов прочёл.

— Да.

— Не за всех.

— За себя. Остальные подписывают отдельно.

Воронцов составлял приложение о правах работников. Молодой Молчанов добавил запрет создавать тела или переносить память без отдельного согласия носителя. Зорич потребовал, чтобы техническое описание опасности публиковалось до испытания.

— Тогда конкуренты украдут разработки, — возразил мастер.

— Не полную схему. Условия риска.

— Кто проверяет полноту?

— Независимые инженеры.

— Где их взять?

— Обучить.

— Сколько лет?

— Начать сегодня.

Спор становился громче, но никто не пытался заменить его общим голосом. Мир Большинства оставался открытым маленькой дверью. Некоторые пассажиры подходили к Дуняше и слушали, как люди снаружи учатся принадлежать месту, не исчезая в нём.

В конторе Елена Павловна разговаривала с Александром.

— Ты хочешь остаться? — спросила она.

— Да.

— Не ради мастерской?

— Ради тебя. Михаила. Варвары. Хочу узнать Егора и Елену, если они позволят. Хочу хотя бы раз пожить после проекта.

— Тогда этого достаточно.

— Суд может решить иначе.

— Суд определяет имущество. Не твою жизнь.

— Моя жизнь удерживает имущество.

— Пока мы соглашаемся с формулировкой.

— Ты предлагаешь отказаться от имени Александра?

— Нет.

— От тела?

— Нет.

— Что тогда?

— Завершить право собственности, не завершать жизнь.

— Документ связывает.

— Документ написал человек, который считал смерть единственной границей передачи.

— Я.

— Ты изменился.

Александр смотрел на механическое сердце под рубашкой.

— Если перепишу, Кирилл назовёт подделкой.

— Не переписывай прошлое. Откажись сейчас от права, которое оно сохраняет.

— Передать товариществу нельзя до смерти.

— Можно отказаться в пользу нераспределённой наследственной массы.

Воронцов услышал и вошёл.

— Тогда старшая ветвь примет автоматически.

— Если Кирилл тоже откажется.

Из соседней комнаты донёсся смех.

— Он не откажется, — сказал Александр.

— Настоящий Кирилл может.

— Род вернётся, как только предложат имущество.

— Значит, разговаривать в нулевом поле.

Эва принесла кварцевый обруч.

Кирилла посадили в центре пустой сборочной камеры. Нулевое поле погасило родовую искру. Мужчина стал выглядеть старше. Двадцать лет использования тела оставили следы, которые золотая функция скрывала: седину, истончённую кожу, дрожь рук.

Александр вошёл один.

Братья долго смотрели друг на друга.

— Ты жив, — сказал Кирилл.

— Частично.

— Удобно.

— Нет.

— Из-за тебя они взяли моё тело.

— Знаю.

— Нет. Ты выбрал сына вместо рода и оставил мне старшую ветвь.

— Я думал, ты справишься.

— Я пытался.

— И подписал приказ об убийстве.

Кирилл сжал кулаки.

— Моя рука.

— Твоё сопротивление было недостаточным.

— Это сказал Воронцов?

— Ты.

Кирилл отвернулся.

— Чего хочешь?

— Чтобы ты отказался от старшего права на мастерскую до суда.

— Тогда всё получат рабочие.

— Временно.

— А если суд оправдает?

— Сможешь требовать долю.

— Ты просишь отказаться от единственного, ради чего меня держали двадцать лет.

— Именно.

— Тогда они победили зря.

— Их победа не становится твоей жизнью только потому, что длилась долго.

Кирилл посмотрел на брата.

— Ты всегда говорил как хороший человек, когда за последствия платил кто-то другой.

Александр не возразил.

— Когда спрятал фамилию Вяземских, я остался разбираться со столицей. Когда разомкнул Михаила, проект взял меня. Когда составил завещание, не сообщил семье.

— Да.

— И теперь пришёл просить.

— Да.

— Почему не приказываешь как младший владелец?

— Не имею права.

— Почему не обещаешь прощение?

— Не могу.

— Что получу?

— Возможность впервые решить не как родовая функция.

— И тюрьму.

— Возможно.

Кирилл усмехнулся.

— Ненавижу это слово.

— Я тоже.

— Лжёшь. Твоя семья полюбила его.

— Моя семья?

— Михаил, Варвара, их люди.

— Они не «мои».

— Уже научился.

Кирилл попросил бумагу.

Воронцов принёс, но не вошёл в поле. Кирилл собственноручно написал отказ от немедленного старшего права до окончания суда. Указал, что решение принято в нулевом поле без доступа родовой функции.

— Подпись? — спросил Александр.

— Какую фамилию?

Вопрос вернулся.