— Значит, не уничтожать комнаты, а отделить их от живых носителей, — сказал Молчанов.

— Чем питать?

— Памятью добровольцев.

Варвара резко повернулась.

— Нет.

— Я не предлагаю забирать личности. Только разрешить людям удерживать выбранные связи.

— Тогда любовь снова станет топливом.

— Сейчас она уже топливо. Вопрос в том, кто управляет подачей.

Сергей вспомнил кухню матери, которая появилась в поезде. Он не хотел, чтобы дверь исчезла. Не хотел и превращать собственную память в клетку для Елены Викторовны.

— Нужно спросить мёртвых, чего они хотят, когда узнают условия, — сказал он.

— Миллиарды ответов, — возразила Эва. — У нас меньше двенадцати часов.

— Пневматическая сеть уже работала с архивом.

— Это была одна система. Теперь комнаты распределены по локальным областям двух миров.

Мария подняла часы.

— Я могу пройти.

Варвара покачала головой.

— Нет.

— Я была проводником.

— Была.

— Осталась связь.

— Поэтому особенно нет. Архив попытается сделать тебя дверью.

— Он уже сделал Елену Павловну.

— Одной достаточно.

— Она не сможет спросить всех.

Елена Павловна закрыла часы ладонью.

— Пойдём вместе.

Михаил шагнул к ней.

— Мама.

— Я не выбираю за них. Только передам вопрос.

— Ты не знаешь, вернёшься ли.

— Знаю.

— Откуда?

— Не знаю.

Он раздражённо выдохнул.

— Теперь все используют этот ответ как разрешение на безумие.

— У тебя хороший слух.

Александр подошёл к жене.

— Я пойду.

— Нет.

— Почему?

— Потому что архив покажет первого Михаила. Ты уже едва не вошёл.

— А тебе покажет нашего.

— Он передо мной.

Она коснулась плеча взрослого сына.

— Именно поэтому я различу.

Первый Михаил услышал.

— Значит, я не ваш.

— Нет.

— Но мог бы быть.

— Это не одно и то же.

Он заплакал тише, без требования.

Михаил подошёл к своему тёзке.

— Если получится дать тебе отдельное место, ты выйдешь?

— Мама будет там?

— Не знаю.

— А папа?

Александр сжал губы.

Семейная память передала ему историю Григория Вяземского, потерявшего сына и построившего вместе с женой начало проекта. За дверью мальчик всё ещё ждал этих родителей.

— Возможно, они в других комнатах, — сказал Александр.

— Тогда найдите.

— Постараемся.

— Не обещайте, — вмешалась Елена Павловна. — Скажите правду.

Александр кивнул.

— Можем не найти.

Мальчик вытер лицо рукавом.

— Тогда я всё равно хочу отдельное тело.

— Записали, — сказал Воронцов.

Он открыл новый формуляр.

— Имя?

— Михаил Григорьевич Вяземский.

Взрослый Михаил вздрогнул от полного имени. Оно отделило мальчика лучше любого нулевого поля.

— Желаемое состояние?

— Жить.

— Согласны занять чужое тело?

Мальчик долго смотрел на него.

— Нет.

— Если отдельного тела не будет?

— Не знаю.

— Ответ принят.

Детская комната потускнела. Не исчезла, но золотые нити перестали тянуться к взрослому Михаилу. Самоопределение отделило ребёнка от семейной функции.

— Работает, — сказал молодой Молчанов.

— На одном, — заметила Эва.

— Значит, можно масштабировать.

Зорич в переговорной трубе немедленно начал перечислять необходимые материалы. Игнат несколько раз требовал говорить понятнее. Через пять минут план приобрёл форму.

В Ротенбурге оставались автономные архивные ячейки, пневматическая сеть, механические водяные колёса и несколько районов с ускоренным локальным временем. Зорич предлагал превратить северную промышленную зону в область временного роста. Там можно было выращивать пустые биологические оболочки из добровольно предоставленных клеток, не копируя личность до вселения. Для тех, кто не хотел тела, строились бы механические интерфейсы и комнаты длительного сна.

Проблема заключалась не в технике.

Для каждого умершего требовалось отдельное решение, а архив продолжал подталкивать всех к воплощению.

— Первый должен прекратить общий зов, — сказала Елена Павловна.

Лёша закрыл глаза, вслушиваясь.

— Он пытается, но зов идёт глубже. Из самих живых.

— Объясни.

— Каждый, кто помнит умершего, открывает дверь желанием увидеть. Первый дал этому желанию место, но не создавал его.

— Тогда нельзя просто приказать замолчать, — сказал Сергей.

— Можно закрыть связь со стороны мёртвых.

— Для этого нужен пятый проводник, — закончила Елена Павловна.

Она подняла часы.

Деревянная дверь расширилась. За детской комнатой открылась улица, собранная из миллиардов личных пространств. Дома стояли друг на друге, окна выходили в поля сражений, лестницы вели в больничные палаты, а над всем этим висело небо, составленное из последних взглядов умирающих.

— Я войду и передам условия, — сказала она. — Никто не получает тело без полного согласия владельца. Никто не считается продолжением живого или мёртвого без взаимного признания. Каждый может выбрать отдельное имя, форму или отказ.

— И если архив нападёт? — спросила Варвара.

— Закроете дверь.

— Вместе с вами?

— Да.

— Плохой план.

— Других нет.

— Есть. Я иду с вами.

— Почему?

— Потому что вы будете слушать каждого, пока не останется времени. Я напомню, что живые тоже существуют.

Мария подняла руку.

— Я тоже.

— Нет, — ответили сразу Варвара, Сергей, проводник-отец и Мария Константиновна.

Девочка оглядела их.

— Удивительное единогласие.

— Наслаждайся, — сказала Варвара. — Больше не повторится.

— Я могу удерживать маршрут.

— Маршрута нет.

— Поэтому взрослые постоянно попадают не туда.

Надя подошла к детской версии.

— Я пойду вместо неё.

— Почему? — спросила Мария.

— Я помню восемь лет работы с мёртвыми вариантами. И знаю, как архив убеждает, что исправление важнее человека.

— Ты можешь встретить свою Варвару.

— Встрету.

— И?

Надя посмотрела на молодую Варвару.

— Поэтому мне нужен кто-то, кто закроет дверь, если я соглашусь.

— Очень успокаивает, — сказала Варвара.

Сергей решил идти четвёртым. Елена Павловна не спорила. Она видела, что кухонная дверь его матери уже возникла среди миллиардов комнат. Если он останется снаружи, всё равно последует при первом же зове.

Михаил хотел отправиться с ними, но мать отказала:

— Ты нужен здесь.

— Почему?

— Первый Михаил выбрал отдельное тело. Проследи, чтобы его не сделали твоей копией.

— Зорич и Молчанов справятся.

— Они создадут технически правильное тело. Кто-то должен спросить мальчика, каким оно должно быть.

— Он ребёнок.

— Поэтому особенно.

Александр остался рядом с сыном. В его лице читалось облегчение и стыд за это облегчение. Елена Павловна обняла обоих, затем шагнула к порогу.

Первый Михаил отступил.

— Вы вернётесь?

— Постараемся.

— Это плохое обещание.

Она улыбнулась.

— Ты быстро учишься.

В последнюю секунду Воронцов передал Варваре пачку чистых формуляров.

— Мёртвым тоже потребуется закон.

— У нас не хватит бумаги.

— Поэтому записывайте только тех, кто пытается стать властью.

— Получится короче.

— Не уверен.

Они вошли.

Дверь закрылась за Еленой Павловной, Варварой, Сергеем и Надей, но не исчезла. На вокзальной площади осталась деревянная рама, внутри которой теперь виднелась бесконечная улица последнего архива.

Время там шло иначе.

Для города прошла секунда.

Для вошедших — несколько часов.

Они шли между комнатами и передавали условия. Большинство умерших сначала не понимало вопроса. Они считали себя продолжением последней мысли живого. Тот, кого вспоминали любящим, не мог признаться в злости. Тот, кого помнили героем, не имел права испугаться. Погибший ребёнок оставался ребёнком, даже если его память существовала сто лет.