— Ммм… больно… — честное сбегает с губ, когда эта штука заставляет меня завыть и резко дернуться.

— Ччч… потерпи… ее надо до конца.

Охреневаю от его слов, я отлично помню — палка длиной с ладонь. Я думала, ее как и прошлую — не до конца.

Но это он вводит так, что я уже больше не могу, она изнутри распирает внутренности. Морщусь, жмурю глаза, с губ срывается мучительный стон:

— Уууу, — тело само вздрагивает.

Крепкие руки медсестры хватают меня и, слава богам, она ласково ко мне обращается:

— Не мешай доктору. Ему надо поставить инструмент внутрь. Для твоего же блага, — ее цепкие руки удерживают меня за плечи.

Врач вводит и нажимает, чувствую подушку его пальца у себя между ягодицами.

— Все. Вот, Ирина Петровна, полюбуйтесь. Пациентка выдержала.

Мои глаза медленно расширяются от таких слов доктора. И еще больше — от ответа медсестры:

— Да, честно, я не думала, что она справится. Все же девять сантиметров внутрь…

— Ну, она смогла!

Врач шлепает меня по ягодице, оставляет палочку внутри меня и велит строго:

— Голову можешь поднять, если хочешь, но с четверенек не сходи.

Врач отходит, берет мою карточку, ищет на столе ручку, находит. Садится рядом с моей кушеткой на стул, кладет карточку себе на колени и задает вопрос:

— Как часто обращаешься ко врачу терапевту?

Стою со штукой в попе и не знаю что и делать. Отвечать ему… сдавленным от боли голосом? молчать?

Как быть?

Беру вдох, рот мучительно открывается, но я не произношу ни слова.

Медсестра подходит, касается спины и говорит строгим голосом:

— Отвечай на вопросы доктора, — и улыбаясь, добавляет, — с ректальным зеркалом отвечают, обычно, честно.

Сжимаюсь от бредовости ситуации, боль молнией разливается в заднем проходе. И я понимаю — лучше говорить, чем бояться, пугаться и сжимать попу. Себе же хуже.

Перебарываю жуткий стыд и говорю:

— Не обращалась… Уже давно.

Он делает пометку и задает следующий:

— Прививки все положенные сделаны?

Пытаюсь думать, не получается. Говорю как есть:

— Я… я не знаю…

— Значит, не все. Так, а витаминный курс ежегодно прокалываешь?

— Нет.

— И не сдаешь каждый год анализы?

— Н-нет…

— И тебе неинтересно как твое здоровье? — интонация зазвучала угрожающе.

Теряюсь. Говорю логичное, чтобы ему не перечить:

— Интересно.

— И что же тогда?

— Ну… Вот я и пришла.

Он закрывает карточку и говорит строгое:

— Понятно все.

Оборачивается, обращается к медсестре и повышает голос:

— Девочка в запущенном состоянии. Ни базовых обследований, ни элементарной профилактики…

Он медленно надевает перчатки, и его голос становится сладким:

— Оформите ей полный комплекс. Каждый пункт из списка.

Хлопает меня по ягодице и говорит — мне показалось, его голос слишком уж сладкий. Какой-то неправильный, будто отравленная сласть, смешанная со вкусной праздничной едой:

— Начнем, пожалуй, завтра. А сегодня — все по плану, все по плану…

Меня обдает кипятком, затем кидает в дрожь. Воздуха как будто не становится, от страха мне кажется, что нечем дышать.

Кое-как беру вдох, рот широко раскрываю, дрожу.

Голос врача звучит как пугающий гонг:

— Ирина Петровна. Гинекологический осмотр у девочки… проводите ее.

Он касается ягодиц, вынимает палочку быстрым движением — мягким, не резким. Разрешает встать, меня подхватывает медсестра и ведет к гинекологическому креслу.

К тому самому, с ремнями, с огромной лампой сверху.

— Садись, — его рука тяжело опускается на моё плечо, направляя к креслу. — Бёдра — к краю, — пальцы скользят по холодному металлу подлокотников, — а ноги…

В его голосе появляется сладость, когда он касается стальных манжет.

— Сюда. Ты же не хочешь, чтобы твоя дрожь мешала осмотру?

Дрожь сковала тело, не давая забраться на это жуткое кресло. Доктор молча отошел к стене — и крикнул:

— Сестра! — не глядя, кидает уже мне, — Ирина Петровна поможет тебе подготовиться.

Меня бросило в пот, по спине пробежала колючая дрожь и мурашки разбежались неконтролируемым потоком.

Медсестра появилась внезапно как в плохих страшных фильмах.

— Ну-ка, девочка, садись как следует, а то доктор не любит ждать.

Её пальцы впились в мои бёдра, грубо приподнимая, и я почувствовала, как холодная кожа кресла прилипает к оголённой коже.

Она наклонилась, и от неё запахло спиртом и чем-то резким, аптечным — нос защекотало.

— Раздвигай, — бросила она, одной рукой укладывая мою ногу на опору, а другой резко оттягивая вторую.

Металл брякнул, защёлкиваясь на лодыжках.

— Шире. Ещё шире. Доктор должен видеть всё.

Я попыталась сжать колени, но её ладонь шлёпнула по внутренней стороне бедра — звонко, почти по-хозяйски.

— Не сжимайся, — она потянула резиновые перчатки, заставляя их щёлкнуть у меня между ног. — Иначе придётся зафиксировать.

Где-то за спиной доктор закашлял, поправляя инструменты. А Ирина Петровна уже нависла надо мной, поправляя мой таз, будто выставляя товар на витрину. Её дыхание горячее, но ровное — как у человека, который делает это в сотый раз и знает, что сопротивление бесполезно.

Я лежу, раскинутая, хоть и все по доброй воли, но мне кажется, я здесь — принужденная. Голубоватый свет ламп делает кожу мертвенно-бледной.

К креслу подходит доктор:

— Готова к осмотру? — поправляет перчатки, его тень падает мне на лицо, когда он подходит к изголовью.

— Начнем с вагинального зеркала, — он берет инструмент с лотка. Металл блестит.

Наносит на него густую каплю смазки.

— Расслабься.

Мои глаза медленно округляются, ведь я девственница и он… он это знает…

Скидываю ноги с опор, складываю крестиком, смотрю на него моляще:

— Не бойся, — говорит он, доставая металлический инструмент с ручкой и круглым наконечником. — Это маленький расширитель, он ничего не пропорет.

От такого слова у меня все внутри сжалось. Нервно сглатываю, смотрю на него.

Большими ручищами он подносит металлическую штуку мне прямо к лицу и начинает раскрывать:

— Видишь? Совсем не страшно.

В страхе отшатываюсь, сама ощущаю, как нервно дышу.

Ладонь врача тяжело ложится мне на грудь, буквально впечатывая меня в спинку кресла. Под ее тяжестью возвращаюсь в исходное положение он вскидывает бровь — тут же кладу ноги на опоры.

И вот опять я раскрытая перед ним.

Я чувствую, как внутри всё сжимается от ужаса — мышцы, живот, даже дыхание.

Эта... штука...

— Расслабься, — его голос звучит слишком спокойно, будто он говорит о погоде. — Иначе будет больно.

Я слышу, как за спиной звякает металл, чувствую, как кончик инструмента скользит по коже — холодный, чуть липкий от геля. Сердце колотится так громко, что, кажется, заглушает всё вокруг.

— Дыши, — командует он.

Но я не могу. В груди колет, в висках стучит. Я цепляюсь пальцами за край кушетки, ногти впиваются в пластик.

— Нуу, начнем, — он говорит себе под нос.

И вдруг жгучая рвущая боль. Белая, острая до тошноты. Я вскрикиваю, но он уже двигает инструмент глубже, с каким-то ужасающим, методичным напором.

— Потерпи, — говорит он абсолютно спокойно. Как будто это нормально совать девственнице внутрь зеркало, видеть, что ей уже больно и продолжать…

— Дыши. Сиди спокойно. Иначе… Ирина Петровна!

Тут же застываю, чтобы эта мегера меня не трогала. Пытаюсь задержать дыхание, но болезненный всхлип все же вырвался из груди.

— Она девственница. Тут надо раскрыть и хорошенько все увидеть. А она дерганая — вон какая, — кивает на меня.

В голосе нет злобы, но есть недовольство.

Медсестра молча кладет руки мне на плечи, обхватывает — принудительный захват сзади — и вдавливает меня голой спиной в холодную спинку из кожзама.