Андрэ.

Имя всплывает в памяти вместе с чем-то еще — его взглядом, слишком внимательным для обычного осмотра, пальцами, которые намеренно замедлялись, когда скользили по моей коже.

— Здравствуйте, Анна, — его голос низкий, с легким акцентом, который я не могу определить. — Доктор попросил провести утренний осмотр.

Он делает шаг внутрь, и дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Чувствую, как по спине пробегают мурашки, пытаюсь убедить себя, что это от холода, а не от его взгляда… медленно скользящего по моим ногам, открытым из-под халата, по влажным прядям волос, капающим на обнаженные плечи.

— Сейчас? — мой голос звучит чуть хрипло. — Я только из душа… Я… я еще мокрая…

Говорю и до меня доходит как это грязно звучит. Но вместе с тем в словах ничего нет похабного. Это просто мой мозг, который уже на многое реагирует неправильно.

А может, все здесь нормально, просто я… сошла с ума?

Но нет.

В мозгу быстро проносится лицо Кира, его слова о подчинении и об удовольствии.

Все же, я не сошла с ума.

Это не стандартный медицинский центр, здесь все не так. Смотрю в глаза интерна и словно читаю ответ на свой вопрос.

И этот ответ “да”.

Его шаг вперед заставляет меня инстинктивно откинуться назад, ладони упираются в край кровати.

Халат поднимается, обнажая больше кожи, чем я планировала.

Он замечает это — его зрачки расширяются, но выражение лица остается профессионально-бесстрастным.

— Раздевайтесь.

Фраза звучит как приказ, а не просьба.

Губы пересыхают, но я медленно развязываю пояс, будто кролик под взглядом удава, и самостоятельно снимаю с себя халат. Прохладный воздух касается сосков, между ног на миг возникает искра, но внутри я пугливо съеживаюсь.

Боюсь.

— Садитесь вот так, — он помогает мне “правильно” усесться на диван, так как ему надо. В позу “лягушка”, она же “бабочка” — сидя на попе, опираясь на руки, расположенные сзади спины, ноги, согнутые в коленях — раскрыты в стороны. Пятки соединены на уровне промежности.

— Да, хорошо. Вот так.

Андрэ достает стетоскоп, металл блестит при тусклом свете лампы.

— Глубоко вдохните.

Успокаиваюсь при виде стестоскопа. Может, сегодня все будет не так страшно, как вчера.

Подчиняюсь его команде, глубоко вдыхаю. Он прижимает холодный диск к груди. Его пальцы скользят по ребрам, намеренно задерживаясь, не знаю что может исследовать врач, касаясь пациентки около груди.

Его пальцы задерживаются под грудью, там, где рёбра переходят в мягкий изгиб тела. Сначала трогает, потом начинает давить. Давление сильнее, чем нужно для осмотра и даже для пальпации — больно, так, что я вздрагиваю и мне хочется его остановить, пресечь, но…

… но я не могу.

Мне кажется, будто он проверяет не моё дыхание, а мою покорность. Отмечает буду ли я перечить врачу или нет.

— Вы дышите неровно, — его голос звучит почти снисходительно, но в глубине — тёплый, тёмный оттенок, от которого по спине пробегает дрожь. — Сердцебиение учащённое… Странно. Вчерашние процедуры не помогли?

Молчу.

Вчерашние «процедуры» оставили после себя липкий стыд и разбитость, но также неизгладимый след где-то глубоко внизу живота.

Он намеренно медленно передвигает стетоскоп ниже, к животу. Металл холодный, но там, где его пальцы скользят по коже, словно остаются ожоги.

— Выпрямите спину, — он требует и переводит стетоскоп ниже, там, где им не прослушивают…

Кругляшок холодного стетоскопа касается живота.

Его палец давит ниже пупка — слишком властно, слишком настойчиво. Он не просто прощупывает, он заставляет меня испытать страх — страх пациента перед врачом, унижение от осмотра.

— Напряжение в мышцах...

Голос звучит отстраненно-профессионально… Но стоило мне вздрогнуть, как его дыхание стало чаще. Я это замечаю… замечаю и…

Его зрачки расширены — да, сомнений нет теперь уже точно. Он наслаждается моей реакцией.

— Значит, нужно провести внутренний осмотр. Сейчас подготовим вас…

Сердце колотится так, что кажется, он слышит его даже без стетоскопа. В горле пересыхает, язык прилипает к небу.

Я понимаю что к чему. Что значит “внутренний” и что значит “подготовим”.

С губ срывается взволнованный протест:

— Нет...пожалуйста…

Собственный голос звучит жалко, по-наивному беспомощно. Руки инстинктивно прикрывают живот — последний рубеж защиты.

Он мгновенно реагирует.

Его пальцы сжимают запястье, пригвождая к кровати. Боль пронзает до кости, но хуже другое — его большой палец медленно поглаживает пульсирующую вену, будто успокаивая меня перед чем-то неминуемо страшным.

— Вы же не хотите, чтобы пришлось фиксировать вас?

Пот по спине.

Мурашки… Теплое дыхание касается губ…

Его тихий голос и спокойная властная интонация срывает последние покровы с этой игры. Заставляет задрожать и… принять.

— Или предпочитаете, чтобы я вызвал ассистентку и вы получали клизму при свидетелях?

Образ вспыхивает перед глазами:

посторонние взгляды… сковывающие ремни… публичное унижение…

Внизу живота предательски сжимается то самое место, отчего ненависть к себе смешивается с постыдным возбуждением.

Стыдно и горячо…

Безумно стыдно и… безумно горячо…

Он отпускает руку, больше не фиксирует, но я даже не смею двинуться.

Интерн достает шприц с длинной прозрачной трубкой… я смотрю, не отводя глаз.

— На четвереньки.

Интерн стелит на кровать клеенку, которую он достает из своего врачебного чемодана.

Я смотрю на расстеленную клеёнку, на блестящие инструменты, которые хищно выглядывают из медицинского чемодана, и комок страха подкатывает к горлу.

Всё это выглядит слишком... серьёзно.

Если подготовились так тщательно — значит, будет больно.

Логично же. Иначе зачем эти меры?

Зачем он говорит про фиксаторы?

Зачем клеёнка… Очевидно, чтобы я не испачкала простыни, когда начну дёргаться…

Дергаться от того, что незнакомый мужчина мне будет причинять боль.

Мои пальцы непроизвольно сжимают край кровати.

Я могу не выдержать.

Могу дёрнуться. Могу закричать. Может, даже попытаюсь вырваться — неосознанно, просто от страха.

И они это предусмотрели.

Значит, будет очень больно.

Что делать… Как быть…

Шепчу про себя: сейчас лучше повиноваться, лучше не спорить, ничего не доказывать. Еще осталось немного… несколько дней… потерпи…

И ощущаю, как от этих слов по телу разлилась сласть, но все же смешанная со страхом.

Невольно в мозгу яркой искрой пробегает “а если бы здесь был Кир… “

И сразу кажется, что все было бы хорошо, осмотр проходил бы по-другому. Но Кир — здесь пациент. В мозгу вспыхивает досадное — как жаль, что он не доктор…

Интерн смотрит на меня по-врачебному холодно. Шприц для промывки кишечника уже наготове. Он держит его в руке, а я зачарованно смотрю на длинную трубку, пластиковую, идущую вместо иглы.

“Хорошо хоть шприцом, а не настоящей клизмой” — думаю про себя и окончательно решаю повиноваться.

Еще несколько дней осталось… несколько дней…

Еле двигаюсь… как в страшном сне...

Колени упираются в холодную клеенку, ладони — в мятый простынь. Поза настолько унизительна, что слезы подступают к глазам, но тело... тело предательски реагирует теплом между ног.

— Хорошая девочка.

Шлепок по бедру звонкий, болезненный.

Не врачебный.

Кожа мгновенно вспыхивает жаром. Я взвизгиваю — и тут же кусаю губу, чтобы не издать еще более постыдный звук.

Все-таки завело. Наверное, он это сделал чтобы у меня даже не осталось мысли ему перечить.

— Расслабься, — его голос мягкий, но в нем нет места возражениям. — Иначе будет больно.

Жесткие пальцы раздвигают ягодицы, обнажая сфинктер. Я слышу, как он смазывает наконечник — густой, маслянистый звук заставляет живот сжаться от предчувствия.