Быстро, как от огня, вскакиваю.

Этот ужас нельзя больше продолжать.

Я должна сказать, должна…

Оборачиваюсь.

Беру воздух в легкие, решаюсь:

— Кир…

Слова гасятся на рваном выдохе:

я поворачиваю голову и…

… в проеме никого нет.

— Он здесь был…

— Не сомневаюсь.

— Ты что… ты правда… ты… его видел?

— Нет.

— И что, совсем не удивляешься?

— А чему удивляться? Тому, что Вальтер подглядывает?

Вспоминаю про белье.

Мда.

— Кир, наверное… уходи… Уйди… Мы лучше потом… Потом где-нибудь встретимся. Только не здесь…

Ухмыляется, гладит меня по волосам.

— Ты слишком всего боишься и… этим ты очень миленькая.

— Может и боюсь, но… я хочу выйти отсюда живой.

Он ржет от моих слов.

— Живой-то естественно выйдешь, только вот… После того, как он это увидел — справку тебе он вряд ли даст.

Холодею от ужаса, смотрю на Кира как на ненормального. Он вздыхает, торопливо касается моей головы, заставляет запрокинуть голову и сверху вниз смотрит на меня:

— Не бойся. Справку МЫ возьмем.

Удивляюсь его “мы”, но вида не подаю, как будто так и надо. Может, я просто непривычная к отношениям? Может, все парни так и должны брать на себя ответственность за проблемы девушки?

Не знаю.

Я ничего уже не знаю.

Лишь бы поскорее свалить отсюда. Касаюсь рукой Кира, просяще смотрю ему в глаза и повторяю:

— Иди.

Полночи я не могла уснуть, ворочалась с боку на бок. Мне все казалось, что Вальтер снова пришел и стоит под дверью.

Я даже вставала, проверяла. Но нет.

Едва забрезжил рассвет, когда ночь пошла на спад и, кажется, вот-вот уже наступит утро, я наконец расслабляюсь и проваливаюсь в сон.

Мне снился универ. Декан, который смотрел на меня и требовал справку, девчонки-однокурсницы и самый нелюбимый предмет, который я прогуляла уже хорошо и пора бы начать учиться, чтобы не вылететь нафик! А то и медкомиссия будет не нужна.

Ну уж нет, — решаю про себя, — во что бы то ни стало, но сегодня или край завтра — я отсюда сваливаю.

Только-только открываю глаза… Как в комнату входит Кир. Я тяну к нему руки. улыбаюсь, но он слишком уж строго смотрит на меня и говорит будто незнакомым голосом:

— Доброе утро. У вас утренние процедуры…

Я смотрю на его руки — металлический поддон, на нем лежат три шприца.

Расстроенно спрашиваю:

— Уколы?

— Ложитесь на живот.

Говорю по-дружески:

— Опять будешь мучить? Или сделаешь нормально?

— Сделаю правильно. Задери рубашку, — переходит с официального на более теплое “ты”.

Вроде хочется заявить свое “нет”, но ощущаю что… Внутри что-то зарождается — теплое, сладкое, манкое…

— Ложись. Вот так, — он поправляет меня, убирает в сторону одеялку, чтобы я не могла хоть частично в ней спрятать голое бедро.

Запах спирта и… начинаю пугаться. К горлу комком подкатывает страх и хочется все остановить, сказать — я больше не буду, хватит, наигралась, но…

… между ног горячо и если сейчас все остановлю — сама же проиграю.

Ватка касается ягодицы и тут же кожу прожигает острая боль.

Начинаю дышать и ловлю себя на том, что даже не сжимаюсь. Либо тело еще сонное, либо… Либо я поплыла.

Боль жалит, будто кипятком шпарит, но я чувствую…. другое: между ног становится все горячее и мне хочется…

… чтобы он делал со мной многое — то, от чего мне станет страшно, больно, волнующе… То, чего я испугаюсь и то, чего не разрешу…

Чтобы он сделал, подчинил меня…

Игла проходит глубже. Лежу расслабленно. Дышу.

Он вводит вещество и, сама удивляюсь, хвалит:

— Кажется, с тобой уже можно и посложнее процедуры… Хочешь, расскажу про свой кабинет?

Не понимаю о чем он, просто лежу. Вижу, как он берет второй шприц и направляет на меня иголку. Ватка, запах спирта…

— Ай, — коротко пищу, но не от боли, а скорее от неожиданности.

— Тише-тише, тебе не больно, — он говорит уверенно.

Откуда он знает?

Будто слышит мой вопрос, продолжает:

— Я вижу… Ты хорошо лежишь…

Он колет так же медленно, вводит иглу и говорит хриплым от возбуждения голосом:

— У меня дома есть кабинет — небольшой, меньше чем у Вальтера смотровая. Но тоже с современным гинекологическим креслом.

Вещество завершается небольшим толчком. Вздрагиваю. Он вынимает иглу:

— Хочешь, покажу?

Он бросает использованный шприц, снимает с рук перчатки и достает смартфон.

Вижу, что остался еще один шприц и решаю заболтать его — чтобы он забыл про укол. Может, сработает?

Он показывает фотку: стены из красного кирпича, в углу гинекологическое кресло, только в отличие от вальтеровского — черное, но тоже с оковами.

— А оковы зачем?

Кир не отвечает, показывает другое фото. Эта же комната, но с другого ракурса:

— Вот, кушетка широкая. Тут можно лежать свободно…

Черная кожа, блестящий металл.

— А вот инструменты, — он показывает анальные пробки, такие же как у Вальтера расширители, гинекологические штуки, которые я видела здесь, у доктора и настоящий фонендоскоп.

— А это зачем? — решаюсь на вопрос, хоть и не вижу в нем особого смысла.

— Чтобы прослушивать твое сердце, — он говорит и уже добавляет серьезно, показывая на его кругляшок, — на этой штуке холодный металл. Приятно, когда он касается разгоряченной кожи.

Листает и показывает фото с шприцами и иглами.

— А это… Ты многим делаешь уколы?

— Нет. Вовсе нет.

Задаю вопрос, чтобы не молчать:

— А как ты научился делать уколы?

Хмыкает и говорит важно:

— Я учусь в медицинском.

— Правда?

— Пятый курс.

— Скоро заканчиваешь и станешь врачом?

— Да. Начну частную практику.

Смотрю на него неоднозначно, он перехватывает мой взгляд и отвечает на немой вопрос:

— Это не значит, что я буду как Вальтер. Хотя если затащу в дом красивую девочку…

Улыбаюсь, опускаю глаза, не выдерживая его горячий взгляд.

Кир убирает смартфон и снова говорит холодной врачебной интонацией:

— Ложитесь на живот. Вам предстоит еще один укол.

В этот раз все оказалось намного жестче, чем я могла себе представить. Кир протер спиртовой ваткой всю ягодицу и я не поняла зачем.

Он делает прокол, вводит немного лекарства и… к моему облегчению выводит иглу.

И прокалывает еще, только теперь в другом неожиданном месте!

И еще прокалывает…

И еще….

На пятый раз не выдерживаю и тихонько стону, закусывая губы:

— Ммм…

И тут же вздрагиваю от нового прокольчика:

— Ааай…

Он совершает еще два, доведя меня до нервного вздрагивания, и тут же завершает процедуру.

— Ну вот и все.

Он убирает использованный шприц, берет руками в перчатках упаковку лекарства, вынимает оттуда продолговатую молочную свечу.

— А это для самостоятельного применения, — дает мне в руку.

Беру.

Жду когда он уйдет. Потом выкину куда-нибудь — закину под кровать или смою в унитазе. Да, лучше в унитаз, так надежней всего.

Но Кир говорит мне по-врачебному спокойно:

— Поворачивайся ко мне спиной, прогибайся, раздвигай одной рукой ягодицы, другой — вводи.

Краска бросается к щекам и мне становится даже просто смотреть на него — дико стыдно.

— А может лучше потом…

— Сейчас.

— А может вы…

— Нет, ты должна сама.

В голове стучит молотком, мне кажется, такие действия… ну это как-то уже слишком. Хотя, если посмотреть рационально, то ничего в этом страшного нет.

Поворачиваюсь спиной, задираю упавшую рубашку, опираюсь грудью на спинку дивана…

— Разводи широко.

Приказ.

Заливаясь краской развожу, касаюсь кружочка попки свечкой и только собираюсь вводить, как Кир останавливает: