Мои мысли отвлекает голос врача, он словно у меня около уха:

— Пока садитесь на стульчик. Вон туда, — он указывает пальцем на высокий железный стул окрашенный белой краской, около его врачебного стола, — и настройтесь морально.

Последняя фраза меня напугала. Что значит настроиться морально? На что?

Но тут же себя успокаиваю — он, наверное, понял, что я слишком пугливая. Поэтому так со мной и разговаривает.

Но как я, голышом, сяду на стул? Прямо так — голой попой?

Сажусь как есть — голой попкой на ледяную поверхность, сразу ежусь, закусываю губу и продолжаю смотреть вокруг себя по сторонам.

На стене — плакат с анатомией женских органов, слишком подробный. С кучей стрелочек и латинских названий.

Запах бьет в нос — резкий спирт, смешанный с чем-то сладковатым, почти химическим.

Доктор Вальтер подходит к шкафу, его пальцы скользят по стеклу. И я, против воли, смотрю туда — будто заглядываю в шкаф и покрываюсь липким потом от страха…

Резиновые груши разных размеров от маленьких до очень больших. И все, как одна, черного цвета. И трубки из них торчат толстые, а некоторые с большими шарами на конце. Для чего?

Рядом другие трубки — без груш, длинные, гибкие, мягкие. Лоток с железными шпателями, металлическими шарами, нанизанными на прут.

Он вынимает эмалированный поднос, холодно поблескивающий в тусклом свете. На нем аккуратно разложены гинекологические расширители — стальные, настоящие, среди них сразу бросается в глаза один — крупный, массивный, с грубыми насечками на рукоятях. Его губчатые наконечники застыли в неестественно широком раскрытии.

Рядом лежит поменьше, но от этого не менее пугающий — тонкие створки, готовые впиться и раскрыть плоть.

И ещё несколько других: одни похожи на средневековые орудия пыток, другие — на хирургические инструменты из кошмаров. Металл холодный, стерильный, но от этого лишь страшнее. Кажется, будто они уже пахнут железом, антисептиком и чем-то тёплым, органическим...

Боже…

Боже мой…

Он возвращает лоток назад и открывает ящик, внутри которого на железном подносе лежат длинные штуки, типа как зонды — один рифленый, другой с шариком на конце, третий с миниатюрной лопаточкой на самом кончике.

Не могу отвести глаз и, вместе с тем, хочется посильнее зажмуриться.

Боже мой… Куда их…

Только бы не мне.

Но страх уже настолько мной завладел, ноги затряслись так, что коленки ходуном заходили. Трезвый мозг просыпается и хоть как-то пытается успокоить — в конце концов, это медицинский центр, здесь могут быть всякие инструменты, и вряд ли все их будут совать в меня.

— Доктор, какой расширитель подготовить для пациентки, — медсестра подходит деловито.

В ушах нарастает глухой шум, будто море бьется о скалы где-то глубоко внутри. Пелена застилает глаза, сквозь которую смутно проступают очертания кабинета.

Предобморочное состояние от страха.

— Она девственница. А значит, один самый узкий, другой — ректальный. И все для анализов.

— Ректальный тоже поменьше?

Я машинально сжимаю края ледяного табурета, и холодный металл больно впивается в обнажённые бёдра — единственное, что удерживает меня в реальности, не давая провалиться в эту липкую бездну паники.

— Да нет. Давайте нормальный, стандартный. Посмотрю уж все там хорошо.

Медсестра говорит сухое “хорошо”.

Тихий щелчок — доктор закрывает шкаф.

Его шаги — как отсчитанные удары метронома: размеренно, неумолимо. Каждый звук его полированных туфель по кафельному полу отдаётся в висках пульсирующей болью.

Он приближается, и я чувствую, как воздух вокруг меняется — наполняется терпким запахом антисептика и чем-то ещё... тёплым, почти человеческим. Его тень накрывает меня целиком, будто хищник, наконец-то загнавший добычу в угол.

— Ну что, Аня, — его голос звучит неестественно громко в этой внезапной тишине, — начнём?

Он подходит ко мне вплотную, еще не касается меня, а страх уже обуял. То ли взгляд у него такой, то ли веет от него пугающей энергетикой. Но рядом с ним страшно.

Может, конечно, я слишком боюсь.

— Жалобы ко врачу терапевту есть?

Машу головой.

— Точно? Лучше сразу говорить честно.

— Нет. Все хорошо.

— Хорошо так хорошо. Что же, начнем.

Чувствую, как колени начинают трястись, по спине пробегает пот, ладони становятся протично-влажными.

Нервно сглатываю, напряженно дышу. Ловлю его взгляд — он смотрит на меня словно на маленькую:

— Ну-ну, распереживалась уже, — и говорит врачебной доминантной интонацией, — не бойся. Все будет хорошо.

Голос медсестры звучит словно набат:

— Тогда я сейчас подготовлю клизму. Сначала анализы, потом осмотр, верно?

— Конечно, Ирина Петровна. Все как всегда.

— Но сначала — общий осмотр тела, — он говорит и смотрит на меня по-медицински холодно.

Ладонями обхватывает мое лицо, направляет фонарик в глаза.

— Таак, тут все нормально.

Запрокидывает мою голову, светит в нос:

— И тут хорошо. Открой ротик…

Открываю, но это его не устраивает:

— Нет, горлышко посмотрим отдельно. Тщательно. И, кстати, у тебя не санирован рот.

— Не… что?

— Зубки не вылечены.

— Но это же на медкомиссию…

— На медкомиссию — ты права — не влияет. А вот на твое здоровье — очень даже.

Он отпускает мое лицо, делает пометки в карточке, обращается к медсестре:

— Не забудьте для нашей пациентки наконечник потоньше.

Смотрит на меня:

— С клизмой ты еще не знакома?

В ужасе мотаю головой. Может, раз не знакома — он ее отменит? Нафига мне это нужно?.. Может… Может он отпустит так, как есть?

Врач касается моего плеча увесистой ладонью, проводит по нему, трогает так, что кажется, будто нажимает:

— Вот и познакомишься. Все всегда бывает в первый раз.

— Держи руки перед собой, — говорит доктор Вальтер, доставая медицинский молоточек.

Я сижу на холодном табурете, стараясь не ёрзать.

— Расслабся, — он мягко стучит молоточком по коленке. Нога рефлекторно дергается.

— Хорошие рефлексы, — замечает он, и молоточек уже скользит вверх — по внутренней стороне бедра.

— Чувствительность в норме?

Его пальцы слегка сжимают мое запястье, проверяя пульс, но задерживаются на секунду дольше необходимого.

— Подними руку.

Молоточек касается внутренней стороны локтя, где кожа особенно тонкая.

— Вот так… Повыше. Не бойся.

Холодно.

Неожиданно.

Я вздрагиваю.

— Очень восприимчивая, — бормочет он, и инструмент снова скользит.

Он убирает молоток, смотрит на меня слишком внимательно. Обхватывает мое лицо обеими руками, смотрит в глаза:

— Открой рот, — и тут же дает команду медсестре, — придержите пациентку сзади за плечи.

Его команда звучит спокойно, но в глазах — пугающий блеск.

Прежде чем я успеваю подчиниться, его пальцы впиваются в мои щеки, заставляя челюсть разомкнуться.

— Шире.

Медсестра подходит сзади. Ее грубые руки в синих перчатках хватают меня за плечи, прижимая к ледяной спинке стула. Я чувствую, как металлические заклепки впиваются в голую спину.

— Не двигайся.

Доктор берет мой подбородок, оттягивая его вниз. Его большой палец давит на подъязычную кость, заставляя слюну непроизвольно стекать по подбородку.

— Вот так, — он кладет указательный на мою нижнюю челюсть, давит, — дышим через нос, челюсть опускаем вниз. Вооот.

Он берет металлический инструмент успею увидеть что это щипцы — длинные, с зубчатыми краями. Они смыкаются на моем языке, вытягивая его наружу.

Больно. Унизительно.

Я чувствую, как слюна пузырится на растянутом языке.

Давлюсь. Сглатываю.

— Я сказал — язык наружу.

Щипцы снова смыкаются. Теперь он тянет сильнее, растягивая мой язык до предела. Я вижу в отдалении в зеркале свое лицо — красное, с безумными глазами, слюной, стекающей на грудь.