Он тяжело дышит, рассматривает блестящий от смазки инструмент и переводит взгляд на меня.

На меня, дрожащую на клеенке.

Интерн резко выпрямляется, его лицо искажает холодная ярость. Он швыряет расширитель на металлический поднос с громким лязгом.

— Ты знаешь, что за отказ от медицинских процедур или активные помехи работе доктора, пациенту полагается наказание, — его голос теперь ледяной, каждый звук словно отточенный скальпель.

Всхлипываю, на выдохе говорю:

— Я не знаю… Нет…

— Ты сорвала процедуру.

Я прижимаю дрожащие руки к животу, чувствуя, как слезы продолжают течь по моему лицу.

Он тянется к столику с чемоданом, выбирая другой расширитель — еще больше, с устрашающими зажимами. Мое сердце замирает.

— Нет... пожалуйста... — я съеживаюсь, ползу к краю кушетки.

Он хватает меня за лодыжку и резко тянет к себе.

— На четвереньки. Сейчас же. Или сообщу и… тебя накажут.

О наказании я слышу впервые, но охотно верю, что это здесь так.

Его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя красные отметины. Я бессильно трясу головой, но тело уже повинуется — униженно переворачивается, принимая эту позу.

Я взвизгиваю и от страха крчу

— На помощь!

Хоть и понимаю, что помочь мне некому.

Что я здесь одна.

Но взвизгиваю еще и еще, может, Вальтер услышит, но мозг тут же вспоминает, что Вальтер чем-то занят по утрам.

Рука интерна уже прогибает мне поясницу. Он показывает блестящий расширитель — специально держит прямо перед моим носом:

— Не вытерпела тот, теперь потерпишь этот, он еще больше.

В последний раз изо всех сил я кричу дрожащее:

— На помощь! Помогите… Прошу…

Понуро опускаю голову вниз понимая, что сейчас буудт серьезные пытки, как слышу, за моей спиной со скрипом открывается дверь.

— Уйди, — приятный, но строгий голос, — ты не умеешь как надо.

Тут же переворачиваюсь и сажусь на попу устойчиво. Сейчас может быть всякое, надо быть начеку.

Уфф, слава тебе боженьки — это Кир.

Кир… Кир пришел на помощь.

Он услышал мои крики, пришел и… увидел меня, увидел, как я стою перед интерном раком…

Кровь тут же бросается мне в лицо, когда я представляю ЧТО он видел.

Интерн виновато опускает глаза и, что странно, совершенно не перечит Киру. Непонятно, ведь интерн здесь — врач, а Кир — пациент.

Но все как будто с ног на голову.

Все странно.

Все неправильно.

Кир уверенно продолжает:

— Хватит. Я все сделаю сам.

Вижу в глазах интерна… страх, он тут же спрашивает взволнованным тоном:

— А что на это скажет многоуважаемый Вальтер?

— Мне плевать, — хмыкнув, Кир передразнивает, — многоуважаемый…

Прямо при интерне, Кир укладывает меня на живот, успеваю заметить, как он отбрасывает страшный зажим и берет в руку смазку. Надевает запасные перчатки из чемодана интерна и помогает мне лечь на бок.

— Вот так, ножки сгибай и подтягивай… Повыше…

Крайне тактично, по-медицински аккуратно Кир гладит меня по бедру, успокаивая, и ощущается это так заботливо, так мягко, так приятно, что я… успокаиваюсь и полностью отпускаю страх.

Даже звук выдавливающейся смазки меня не пугает, не заставляет вздрогнуть.

Кир касается ягодицы и мягко ведет палец ко входу, словно предупреждая…

“Уже сейчас”.

Кир продолжает двигаться медленно и осторожно, его палец, обильно покрытый прохладной смазкой, мягко прикасается к напряженному участку кожи.

— Дыши… — его голос звучит спокойно, почти ласково. — Расслабься, всё хорошо.

И я слушаюсь.

С каждым вдохом мышцы чуть ослабевают, и тогда он, не спеша, начинает вводить подушечку пальца — сначала едва-едва, лишь обозначая давление, давая телу привыкнуть.

— Вот так…

Ощущение странное, но не резкое, не болезненное. Смазка уменьшает трение, а его движения настолько плавные, что дискомфорт почти не чувствуется. Он не давит, не торопится — будто просто ждет, пока мое тело само примет его.

— Всё нормально? — Кир слегка поворачивает голову, чтобы поймать мой взгляд.

Я киваю, и тогда он погружает палец чуть глубже, уже полностью. Внутри тепло, тесно, но его осторожность делает процесс почти… комфортным. Он не дергается, не давит — просто задерживается на месте, позволяя мне привыкнуть.

— Сейчас немного проверю… — предупреждает он и начинает аккуратно двигать пальцем, исследуя, но без резкости. Давление изнутри непривычное, все эти железки доктора скорее раскрывал, нежели надавливали, а палец Кира давит, двигается…

С губ срывается слегка болезненное:

— Ммм…

Но опять же, по ощущениям мне практически не больно. Скорее, просто захотелось застонать от чувств, от ощущений, от его теплого голоса…

Интерн где-то рядом, я понимаю, что он смотрит, но… почти не обращаю внимания. Концентрируюсь только на Кире, на его спокойных, уверенных движениях, на том, как он следит за моей реакцией.

— Всё в порядке, — наконец говорит он и так же плавно извлекает палец. — Молодец.

И даже после этого его рука ненадолго задерживается на моей пояснице — тепло, успокаивающе. Будто говорит без слов: «Видишь? Ничего страшного».

Кир берет узкий металлический расширитель, не тот, что был в руках интерна, а другой, но выглядит он не менее страшно. Холодный блеск инструмента пугает… Кир на секунду ловит мой взгляд.

Он кладет расширитель мне на живот, и прохлада металла заставляет кожу слегка дрогнуть.

— Сейчас будет немного неприятно, — предупреждает он, переворачивает меня на живот и приподнимает бедра.

Все-таки он собрался совать эту металлическую штуку мне в зад. Не ту, что интерн, меньшую, но все же…

Все же Кир тоже любит помучать. Интересно, кто же он такой?

А вдруг он еще больнее сделает, чем интерн и Вальтер вместе взятые?

Страх начинает пульсировать в висках.

— Нет… Я не хочу, — мой голос дрожит, я съёживаюсь, отодвигаясь от холодного блеска инструментов. — Не надо…

Вскакиваю и виновато смотрю Киру в глаза.

Меня безумно удивляет, что Кир не настаивает грубо. Он присаживается рядом, его тёплая ладонь ложится на моё плечо, тяжёлая и успокаивающая.

— Ты же доверяешь мне? — его голос тихий, уверенный, в нём нет давления. — Я не сделаю тебе больно. Если станет невмоготу — тут же остановлюсь. Обещаю.

Его пальцы медленно поглаживают мою руку, и от этого прикосновения что-то внутри слабеет.

Мне хочется довериться Киру.

Хочется подчиниться.

Хочется сказать слабое покорное “дааа...”

Я закусываю губу, испуганно сглатываю, но киваю.

— Хорошая девочка…

Он не торопит. Даёт мне время перевести дыхание, пока я сама, уже покорно, переворачиваюсь на живот.

Кир берёт расширитель, и холодный блеск инструмента снова заставляет меня напрячься. Но теперь я не сопротивляюсь — только глубже вжимаюсь в кушетку, сдаваясь.

Он кладет расширитель мне на спину, и прохлада металла заставляет кожу дрогнуть.

— Сейчас будет немного неприятно, — он вновь предупреждает, подкладывая под меня небольшую подушку, приподнимая бедра. — Но если станет больно — скажешь, и я остановлюсь.

Его пальцы снова касаются меня, уже без перчаток, смазанные, скользкие. Они ласкают кожу перед тем, как он берет расширитель и подносит его к напряженному входу.

Едва касается и…

Жар по коже, испуганно вздыхаю… вздрагиваю…

Его ладонь тут же ложится на поясницу, тяжелая и успокаивающая.

— Дыши…

Он вводит кончик — медленно, но настойчиво. Тело сопротивляется, сжимается, и сразу чувствуется тупое давление, распирание. Я хватаюсь за край кушетки, но он тут же останавливается.