Стоматолог ждет моего ответа.

Медсестра обращается ко мне:

— И скоро уже пойдешь домой.

— Уже… завтра? — я не верю своему счастью.

— А почему нет, если все вылечишь? Пройдешь окулиста — и иди.

— То есть в четверг я…

Вальтер вклинивается, говорит миролюбиво:

— Да, выйдешь уже со справкой. Напишу тебе больничный на весь день, чтобы ты могла спокойно прогулять.

Улыбается. Смотрит хитро, как черт. И говорит практически так же:

— Решайся.

Врач-стоматолог смотрит на меня выжидательно. Я киваю и… послушно сама открываю рот

— Просто небольшой кариес, даже обезболивать не будем, — говорит врач, и от этих слов у меня похолодело внутри.

Он берет тонкий зонд, и я чувствую, как острая металлическая игла скользнула по зубу.

— Здесь дырочка маленькая, но надо почистить, — констатирует он, слегка надавив.

Врач прикоснулся зондом к зубу — и резкая, но короткая боль пронзает меня, будто кто-то воткнул булавку прямо в нерв. По спине тут же пробежал холодный пот, ладони моментально стали влажными.

Я бессознательно стиснула челюсти, но врач тут же одернул:

— Не закрывайте рот.

Его спокойный голос контрастировал с паникой, нарастающей у меня внутри.

Он включает бор. Звук наполняет кабинет — высокий, пронзительный, как дрель в мозгу.

— Сейчас будет немного больно, потерпите, — предупредил он.

Сверло касается и острая, сверлящая боль пронзает зуб, будто раскаленную иглу вгоняют прямо в нерв. Я невольно дёргаюсь, и врач строго нахмуривается:

— Не дергайтесь. Это совсем немножко больно…

— Можно и потерпеть, — добавляет медсестра.

В ноздри ударяет сладковато-горький запах палёной эмали. Я вцепляюсь в подлокотники, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Глаза зажмуриваются сами собой, но я заставляю себя открыть их — страх, что врач сделает что-то не так, оказывается сильнее самой боли.

— Вот видите, здесь уже потемнело, надо вычистить до конца, — спокойно говорит он, углубляясь в полость зуба.

Каждый миллиметр сверления отдаётся пульсирующей болью в виске.

— Ну-ну, еще чуть-чуть, — успокаивает врач, меняя бор на еще более тонкий. С виду он совсем как иголка — тончайший, явно несущий боль.

Он включает опять, бормашина завывает на откровенно высоких нотах, врач тянется страшным инструментом ко мне, я открываю рот…

Жужжащая игла касается совершенно другого зуба!

Я вскрикиваю, дергаюсь, непонимающе смотрю на врача. А он говорит самой простой интонацией:

— Сверлим сразу несколько, потом так же будет пломбировать.

И я успокаиваюсь, значит, так и надо. А мне уж показалось что доктор… сошел с ума…

Он вновь мучает другой зуб и боль теперь лишает меня дыхания. Тонкая игла заставляет сжаться, напрячься, ухватиться руками за перила…

— Это еще он неглубоко…

— А глубокий, — уверяет медсестра, — будем лечить с анестезией.

— Если будешь вести себя хорошо, — добавляет Вальтер.

И смеется.

Медсестра отмахивается от него:

— Не пугайте, ну чего уж вы…

— Все-все, молчу.

Меня удивило, как доктор Вальтер послушно ответил Ирине Петровне, даже руки поднял на манер жеста “сдаюсь”.

— Сегодня вылечим все, если будешь хорошо сидеть, — говорит медсестра, а я смотрю на действия врача и пугаюсь: он меняет бор на другой, но на такой же тонкий.

— Ну-ка… У нас еще там одна полость есть…

Вздрагиваю как от огня, сверло касается опять нового зуба. Но пытаюсь сидеть ровно, чтобы лечение не растягивать на несколько дней.

— Вооот, видишь как терпишь? — медсестра хвалит, — умница.

— Да она вообще у нас умницей стала, — замечает сам Вальтер.

Врач снова берет сверло и оно так высоко взвизгивает, что я в страхе спрашиваю:

— А долго еще сверлить?

Врач-стоматолог не успевает сказать, вместо него говорит Вальтер и мне показалось, что он крайне неспокойно мне ответил:

— Что значит долго? Сколько скажет врач, сколько надо — столько и будешь терпеть!!

— Покорность — это главное для пациента, а в твоем случае — для справочки, — улыбается она.

— Я больше не могу… — шепчу.

— Можешь-можешь, — наперебой заговорили оба врача и Ирина Петровна, — все ты у нас можешь. И справка вот уже практически готова, — она смотрит мне в глаза, — я уже написала все, осталось поставить печать — и готово.

Врач снова тянется ко мне сверлом бормашины, сглатываю, открываю рот и подскакиваю на кресле от острой боли.

От жуткой боли, чуть ли не разрывающей полголовы.

— Ну-ну, значит, слишком глубоко. Ну все. Через боль мы лечить не будем… Сейчас сделаем с уколом.

— А лучше завтра, — вклинивается доктор Вальтер, — завтра она настроится… не будет капризничать...

Смотрю в глаза стоматолога просительно:

— А можно… Пожалуйста… сейчас…

Едва я обратилась к стоматологу с просьбой, Вальтер заговорил нервно и крикливо, как попугай:

— Тебе же врач сказал на завтра!

Но стоматолог перечит ему:

— Да мне и самому удобно сейчас. Я завтра в другой клинике принимаю…

Медсестра смотрит на Вальтера:

— Он у нас только один день. По-другому никак.

Вальтер отходит за мое кресло, картинно ломая руки:

— Ей нужно время чтобы настроиться…

Я смотрю в глаза стоматологу и прошу:

— Умоляю… сделайте сейчас…

Врач достает шприц, надевает иглу. Не могу отвести глаз и сама поверить в то, что я умоляю врача лечить мои зубы… Тем более, когда у меня ничего не болит.

Он набирает прозрачную жидкость — длинной струйкой, будто демонстративно медленно. Капля выступает на кончике иглы, сверкая в ярком свете ламп.

Я застываю, не в силах отвести взгляд от этого тонкого металлического жала, которое сейчас войдет мне в десну.

"О БОЖЕ, ИГЛА!" — мелькает паническая мысль.

Ладони моментально становятся ледяными и влажными, пальцы судорожно сжимают подлокотники.

Закрываю глаза, чувствуя, как веки дрожат. В голове проносится абсурдная мысль:

"Сейчас будет очень больно..."

— Укол будет немного неприятным, — раздается где-то над головой голос врача. Его слова звучат как приговор. Я чувствую, как холодный металл касается десны, и в следующее мгновение…

— АААЙ! — вырывается непроизвольный крик.

Острая, жгучая боль пронзает челюсть, кажется, игла достает до самого мозга. Я вцепляюсь в подлокотники так, что пальцы немеют, ноги судорожно вытягиваются, упираясь в пол.

Но через секунду... ничего. Абсолютное онемение. Будто половина лица вдруг исчезла.

— Видите, уже не так страшно? — врач явно пытается меня подбодрить.

Но я не могу ответить — нижняя губа не слушается, язык кажется огромным и чужим. Я пытаюсь коснуться его кончиком языка — и ощущаю лишь странное, ватное отсутствие чувствительности.

Слышу жужжание. Бормашина. Ее звук нарастает, превращаясь в пронзительный, нервирующий вой. Медсестра кладет теплую руку мне на плечо:

— Спокойно…

Ее прикосновение повелительное, но в то же время успокаивающее. Она меня касается и я понимаю: надо терпеть.

Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами появляются звездочки.

Жжжжжж... - звук заполняет весь мир, проникает в кости, в мозг. Холодное дуновение воздуха на мокрой от слез щеке.

Запах жженой эмали.

И это жуткое ощущение, что сейчас, прямо сейчас сверло провалится сквозь зуб и...

Но я уже не могу убежать. Остается только терпеть и молиться, чтобы это поскорее закончилось.

По щекам текут слёзы, скапливаются на подбородке и падают. Они выступили на глазах, когда я приказала себе терпеть.

Терпеть — стонать, но не кричать и не дергаться.

Не перечить доктору.

Не говорить лишних слов, вопросов, не спрашивать.

Молчать и терпеть.