— А нужно... провести тебя через это. Шаг за шагом. Пока ты не поймёшь, что боль — это не преграда, а дверь. И за ней...

Его пальцы охватывают моё запястье, прижимая ладонь к холодной поверхности двери.

—...может быть нечто куда более захватывающее.

Кончик иглы касается внутренней стороны локтя, едва царапая кожу. Я перестаю дышать.

Кажется, я этого хочу…

— Так кто тебя научит лучше, Аня? — мое имя в его устах звучит как-то особенно.

Кир продолжает, игла уже вот-вот войдет мне под кожу и что-то заставляет меня повиноваться…

Кир продолжает:

— Тот, кто просто сделает укол... или тот, кто покажет, что скрывается за ним?

Ледяной металл скользит по внутренней части локтя, кожа сжимается в мурашках…

Он намеренно медлит, позволяя мне прочувствовать каждую микроскопическую неровность иглы, каждый холодный сантиметр стали.

— Спокойно… дыши, — его голос обжигает ухо, пока кончик иглы впивается в кожу.

Боль — острая… чистая… ослепительная.

Вздрагиваю, но его ладонь железным обручем сжимает моё запястье, не позволяя отпрянуть. Кровь пульсирует в висках, смешивая страх и возбуждение в один пьянящий коктейль.

Я чувствую, как я ему подчинена и хоть и не прикована, я…

… я собой не властвую.

Игла погружается медленно, неумолимо, будто прожигая кожу. Чувствую, как сталь рассекает слои, как мышцы сжимаются в бесполезном сопротивлении.

Боль растекается горячими волнами, но глубже, под ней, уже пульсирует сама моя суть — тёплая, стыдная, непреодолимая...

— Хорошая девочка... — он нажимает на поршень, и лекарство вползает в вену, жгучее, как расплавленный мёд.

Мой стон рвётся из горла — длинный, дрожащий, неприличный. Низ живота сжимается в сладком спазме, и я чувствую…

… о боже как стыдно…

… как предательская влажность заливает бельё. Боль переплетается с наслаждением, стирая границы, заставляя меня содрогаться от каждого микроскопического движения иглы.

Он вынимает шприц, но боль не уходит — она тлеет под кожей, напоминая о себе с каждым ударом сердца.

— Вот видишь... — он вынимает иглу, но не отпускает. — Это было так страшно?

Да. Было.

Но я молчу. Просто киваю, закусив губу, потому что хочу, чтобы он продолжал.

— Тогда следующий раз будет дольше… — его губы касаются места укола, горячие, влажные, — … и глубже.

Я предательски сжимаю бёдра, чувствуя, как ещё одна волна жара заливает лоно.

— Давай сейчас еще.

Он отходит, кладет использованный шприц, берет новый — тоже металл, блестящий на солнце холодным блеском. Достает ампулу, наполняет…

В трезвой голове стучит “надо бежать”.

Но тело… Словно окоченело и сошло с ума. В жилах пульсирует жадное “еще” и жажда чтобы он… грубее… больнее…

Чтобы он принудил меня, заставил, наказал…

И словно нарочно он говорит:

— Иди сюда. Садись на кушетку.

Я должна выполнить его волю, пойти сама, но…

Импульс в башке — я резко открываю дверь, он с грохотом бьется об стенку.

— Аня! — его голос гремит как гром, но я уже мчусь по коридору.

Ноги подкашиваются, в висках стучит, а место укола горит, будто он оставил в моей вене не лекарство, а расплавленную металлическую жидкость.

Влетаю в палату, захлопываю дверь и падаю на кровать, дрожа.

Он придет… Сейчас придет, откроет дверь и… черт, у меня даже нет щеколды, чтобы запереться. Хотя кто мне позволит запираться, ведь это больница, а не отель.

Минуты тянутся в ледяной тишине. Ни шагов за дверью, ни стука, ни этого низкого голоса, что звучал как обещание наказания. Только мое предательское дыхание и пульсация между ног.

Я закрываю глаза — и снова чувствую его пальцы на своей коже. Холод иглы. Горячую волну, что разлилась по телу. Стыдное возбуждение, что сжало живот в тугой узел.

Боже, я хочу повторить.

Рука сама тянется к внутренней части локтя, к еле заметному следу от укола. Я нажимаю — боль вспыхивает, и по телу бегут мурашки.

Он знал.

Знал, что боль и страх только разожгут во мне это чувство, этот драйв, этот сумасшедший ритм, с которым сейчас стучит мое сердце.

Сжимаю бедра, кусаю губу, но картины не уходят: его темные глаза, твердые руки, обещание в голосе…

Мои мысли прерывает стук в дверь.

Пугаюсь, но вместе с тем внутри разливается приятная нега — он пришел ко мне чтобы… лечить.

Учить.

Любить…

В бредовой башке все это перемешивается, я приподнимаю голову, смотрю в проем…

И все настроение — камнем вниз.

Женщина средних лет в коричневой форме:

— Вот ваш ужин, Анна.

Заносит поднос и оставляет меня одну.

На сегодня никакого конвоя. Принесли еду, оставили и ушли. Ни медсестры, ни врача — так и хочется сказать, что все хорошо и спокойно.

Главное не сглазить. Не спугнуть.

Поднос с ужином дымится ароматным теплом, будто принес кусочек уюта в эту стерильную палату.

Пышная картофельная запеканка — золотистая корочка слегка потрескивает, обнажая слои нежного сливочного пюре, перемежающегося с обжаренными до карамелизации луковыми колечками. На срезе виднеются розовые прожилки тонко нарезанной ветчины, тающие в горячей массе.

Рядом хрустящий огурец, нарезанный толстыми ломтями, посыпанный крупной солью, от которой на языке сразу выступают слюнки. И ломтик черного хлеба — плотный, с тмином, еще пахнущий ржаной закваской.

В прозрачном стакане кисло-сладкий морс — облепиховый, с медовым оттенком, в котором плавают размокшие ягодки.

Просто, по-домашнему.

Но почему-то именно сейчас, когда пальцы дрожат, а на локте горит след от укола, этот скромный ужин кажется последней ниточкой к обычному миру.

Я медленно вдавливаю вилку в запеканку, наблюдая, как струйка растопленного сыра тянется вслед за прибором...

И вспоминаю, как ровно так же — медленно, намеренно — он вводил иглу.

Тихий стук в дверь.

Я даже не успеваю оторваться от окна, за которым уже сгущаются сумерки, как дверь палаты бесшумно приоткрывается.

Женщина в коричневой форме, та же что приносила ужин. Руки в перчатках, волосы туго убраны под шапочку.

Ни слова не говорит.

Она скользит по комнате, собирает посуду. Вилка, нож — все исчезает на подносе с профессиональной аккуратностью.

Я замечаю, как ее взгляд на секунду задерживается на моем локте — там, где краснеет след от укола.

— Вам... нужно помочь? — ее голос неожиданно тихий, безэмоциональный.

Я мотаю головой.

Она кивает и разворачивается к выходу.

Но в дверях замирает.

— Кир... — она произносит это имя так, будто пробует на вкус что-то горькое. — Он велел передать.

Я замираю.

— Что?

Женщина не оборачивается.

— "передать вам “Спокойной ночи".

И исчезает, оставляя за собой только запах хлорки и что-то еще — слабый, едва уловимый аромат лаванды.

Дверь закрывается и я остаюсь один на один с мыслями. Какое тут спать…

Бессонница

Лежу на жесткой больничной койке, впиваясь взглядом в потолок, где тени от аварийной лампы рисуют пугающие узоры.

"Спокойной ночи"

Эти слова жгут сознание. Он просто вежливый? Или это такая угроза, замаскированная под заботу?

Я ворочаюсь, простыня сминается под телом. Каждый шорох за дверью заставляет сжиматься — шаги? Или просто воображение разыгрывается?

Нет.

Надо дождаться полной тишины, прислушаться и если все тихо — выскользнуть.

Но ноги не слушаются. Страх сковывает сильнее ремней.