— Так не пойдет.

Он бросает инструменты на стол с грохотом.

— Ирина Петровна, пациентку на кушетку.

Медсестра хватает меня под локоть и не дожидаясь, пока я слезу с высокого стула, ведет к кушетке. Ее пальцы впиваются в кожу, оставляя красные следы.

Обо мне — как о вещи. Не спрашивая меня, даже не обращаясь.

Деваться мне некуда. У меня даже нет одежды. Приходится слушаться.

Молча ложусь.

— Руки вдоль тела. И не дергай ими, — проводит своими ладонями поверх моих.

От ее слов становится еще страшнее, от инструмента в руках врача меня затрясло — он держит будто пугающие металлические челюсти — большой роторасширитель.

Подходит ко мне, смотрит и говорит сладким голосом:

— Открой ротик, хорошая девочка.

Его голос звучит как мед, но глаза...

Боже, эти глаза. Холодные, изучающие, будто я уже лежу на операционном столе.

Роторасширитель блестит в его руках, массивная стальная конструкция с винтовым механизмом.

Я открываю рот, чувствуя, как нижняя губа предательски дрожит.

Первое касание металла к зубам заставляет меня вздрогнуть.

— Шире.

Лопасти входят между резцов. Холодные. Мокрые от дезинфектанта.

Щелчок — фиксаторы закрепляются на коренных зубах.

— Еще шире.

Он начинает крутить винт.

Медленно.

Намеренно.

Мышцы рефлекторно сокращаются, слюна стекает по подбородку, губы трескаются в уголках…

Горло непроизвольно сжимается, пытаясь защититься от вторжения

Он наблюдает, как мое тело борется само с собой.

Потом берет штуковину, похожую на металлический серп и обращается к медсестре:

— Поставьте ей правильно голову. — Теперь посмотрим глубже. Ирина Петровна, у нас ларингоскопия, если будет дергаться — пристегни.

Металл скользит по языку, холодный и неумолимый. Он продвигается все глубже, глубже… Причиняет боль, неудобства, неприятное ощущение…

Дышу.

— Носом, — командует то врач, то медсестра.

Край инструмента упирается в корень, прижимая его вниз. Мое горло сжимается в панике.

Нельзя глотать. Нельзя дышать.

Рвотный рефлекс безумный, страшный — зеркало царапает мягкое небо. Тело бунтует, живот сжимается в спазме, но инструмент держит рот раскрытым намертво.

Пальцами перебираю, ногтями впиваюсь в кушетку. Еще секунда — и я трону доктора за рукав.

Тошнота накатывает, ком в горле, по щекам потекли слезы — горячие, соленые. Одна капля попала в ухо, другая утекла в волосы. Я чувствую, как они остывают на коже.

Доктор двигает инструмент в моем горле — дикий спазм, боль, тошнота и я дергаюсь… Руками против воли вцепляюсь в его локти.

Он успокаивает, но делает это по-врачебному строго:

— Тише-тише. Не надо так… Успокойся.

Его ладонь ложится на мой живот, чувствуя каждый мой спазм. Пальцы слегка надавливают — внизу, где кожа особенно нежная.

— Какая чувствительная у нас девочка, Ирина Петровна. Какой к нам пришел клад…

Последние слова меня настораживают, хоть и желудок выворачивается наружу и мне очень тошно.

“Какой к нам пришел клад…”

Что он хочет этим сказать?

Я лежу.

Мокрая от слюны, слез, пота.

Беспомощная.

Униженная.

Инструмент вынимается с мокрым звуком.

— Хорошая девочка.

Эти слова обжигают сильнее всего. Я понимаю, что здесь что-то… нечисто. Что-то неправильно, грязно, но…

Я уже тут. И выбираться отсюда я намерена только с пройденной и подписанной медкомиссией. И пока только — мой первый день.

Ловлю его взгляд, вытераю слюну тыльной стороной ладони и решительно спрашиваю:

— А это и есть… дополнительный осмотр?

Доктор бросает на меня строгий взгляд:

— Нет. Пока это только общий осмотр тела.

Общий?

А что же тогда будет потом…

— Колоть сегодня будете? Для осмотра в кресле я все подготовила.

— Конечно, курс витаминов с первого дня. Это минимум. И дальше уже посмотрим по анализам чего девочке надо, — он игриво улыбается мне, — а ты чего, жениха-то еще не завела?

— Нет, — отвечаю глухо.

— Ну и зря. Придется тебя через попу смотреть. Но ты не бойся, это даже полезно…

Голос медсестры:

— Тем более наш доктор всегда тщательно смотрит.

— Ну-ну, не расхваливай.

Усмехается, переводит взгляд на меня. Мельком интересуется только что заведенной карточкой и продолжает говорить на эту страшную тему так легко, будто это простой разговор.

— Значит так: сейчас берем анализ, потом идешь на клизму, смотрим тебя хорошенько, потом уколы и… на сегодня все.

Сижу ни жива-ни мертва. Не решаюсь вставать с кушетки, не знаю можно ли. Сижу, ноги крестиком от стеснения. Боюсь дышать, стараюсь не шевелиться.

Я никак не думала, что гинеколог… будет смотреть меня через попу.

Я думала только так — в страшном кресле, но поверхностно. Но картина, которая вырисовывается, вгоняет меня в ступор, в ужас. В нарастающий страх.

Плечи начинают дрожать. На глаза наворачиваются слезы, хоть я и изо всех сил их прогоняю, пытаюсь не реветь.

Доктор не видит моих слез, он что-то пишет в моей карточке.

Быстро сглатываю, незаметно смахиваю слезинки.

Дышу.

Врач поворачивается, смотрит на меня и строго велит:

— Так, давай переворачивайся в коленно-локтевую. На четвереньки, — поясняет мне как маленькой, — до клизмы надо взять анализ.

Сижу. Боюсь Не дышу. Я не знаю таких анализов, чтобы… Я же правильно поняла… сейчас он будет что-то делать в попу…

— Ну? Чего сидишь?

Он шлепает меня по бедру и мне это кажется… совсем не врачебным. Но я повинуюсь, поворачиваюсь, но встать на четвереньки перед ним… голой…

Нет. Не могу.

Понимаю, что он врач и что при врачах не надо стесняться. Но, видимо, у меня какие-то свои тараканы, что я просто не могу этого сделать…

Доктор отходит, берет инструмент — длинная палочка, довольно плотная, крепкая, не сказать, что тонкая…

И ее... будут в попу?

Против воли округляю глаза. Я даже представить не могу... не то что вытерпеть…

Голос врача гремит над моим ухом:

— Аня, тебе нужна справка или нет? Давай поворачивайся лицом к стене, вставай на четвереньки, голову опускай. Расслабься и дыши.

Дрожь бежит по спине — мелкая, прерывистая, будто под кожей запутались провода с током. Ладони мгновенно становятся мокрыми, пальцы непослушно скользят по холодной кушетке, когда я пытаюсь ухватиться.

Во рту пересыхает. Я пытаюсь сглотнуть, но горло будто перехвачено тугой петлей. Сердце колотится где-то в висках, в ушах — глухой, неровный стук, как будто оно вот-вот вырвется наружу.

Хруст перчаток. Шаги за спиной.

Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают белые пятна.

Голос врача гремит слишком громко, слишком близко:

— Не тяни время и свое, и мое. Давай, вставай на четвереньки, колени пошире.

Он приближается медленно, словно давая мне время рассмотреть. В его руке лоток с инструментами — лоток пластиковый, инструменты железные. И лучше бы не смотреть, но взгляд сам упирается.

Железо. Холодное, отполированное до тусклого блеска. Я не хочу смотреть, но глаза предательски цепляются за содержимое, будто сами ищут, от чего потом содрогнуться.

Лоток ставится на столик — аккурат напротив моего лица. Словно нарочно. Словно он хочет, чтобы я увидела.

И я вижу.

Длинная палочка. Тонкая, почти изящная, как та, что лежит в моей косметичке, ватная. Но эта — другая. Она длиннее, прочнее, с едва заметными насечками у основания.

Рядом — стеклянная. Узкая, с обманчиво хрупким переливом. Но дальше...

Толстая, с мой палец. Гладкая, прозрачная, будто бы пластиковая — но я знаю, это не пластик. Это что-то тверже, что-то, что не согнется, не сломается. Что-то, что войдет, даже если я сожмусь, заплачу, закричу.