— Она приходит сюда снова и снова… Когда ей становится скучно, когда одиноко, когда…

Он не договаривает, молчит.

Я все стою на ковре, его ласковые волны уже не щекочут мне ноги потому что ступни стали влажными от страха.

Я не понимаю что это… Но я ощущаю каким-то задним чувством этот гремучий коктейль: когда и больно, и хорошо. Я на себе это, черт возьми, испытала!!!

— Ей правда нравится?

— Хочешь? Спроси.

Стою как вкопанная, но врач хватает меня за руку и, босую — я не успела надеть шлепки — ведет прямо в эту дверь.

Стучит и, не дожидаясь ответа, заходит — и заводит меня за собой.

Огромный резервуар, наполненный водой, и в нем лежит женщина. В одежде или нет не вижу — вся ванна в мелких пузырьках. Они ее щекочут и она неслышно постанывает Совсем не мучительно и вовсе не так, как я слышала через дверь.

— Это у нее фаза отдыха, верно? — доктор спрашивает у врача. Я поднимаю на него глаза и вижу… Андрэ… тот самый, что ко мне приходил утром, юный доктор-интерн.

Он кивает и берет пациентку под локти. Помогает ей выйти, отпускает.

Она абсолютно голая. Красивая женщина лет тридцати.

Обращаю внимание, что она дальше идет к кушетке — знает к какой и знает, наверное, что с ней будут делать.

— Сейчас у нее новая волна лечения, — говорит доктор уже мне на ухо, — немного посмотрим и пойдем.

Смотрю на пустую ванну и спрашиваю:

— Это джакузи?

Доктор кивает, но тут же выдает дополнение:

— Медицинская версия, а так — да.

Интерн подходит к шкафу и достает оттуда шприцы и иглы. Женщина обреченно идет к длинной кушетке и ложится.

Она даже не посмотрела в его сторону.

Не спрашивая и даже не глядя, она знает что дальше.

Смотрю на нее, не в силах оторвать взгляд. На меня она даже не смотрит, будто не видит или словно… привыкла к зрителям? Может, и так.

Интерн наполняет шприцы, женщина ложится на живот и… замечаю, как она возбужденно дышит.

Она предвкушает укол. Это по ней настолько очевидно понятно, что кажется… это нормальным… простым и понятным…

— Сейчас будет укол, — говорит мне доктор. Я и сама это отлично понимаю.

Интерн набирает вещество в шприц, подходит.

Смотрю на ее ягодицы — расслаблены, спокойны. Она не боится, она… ждет.

Он смазывает ваткой, замечаю, что делает это слишком уж медленно. Специально неторопливо, чтобы жертва могла… задрожать.

И правда.

Вижу, как ее ягодицы мелко подрагивают.

Шепотом спрашиваю у врача:

— Она боится?

Он веско кивает.

Так понимаю — “да”.

Интерн подносит шприц близко-близко к коже и иголкой…

Его пальцы — длинные, тонкие — сжимают шприц с почти болезненной аккуратностью. Игла блестит под холодным светом ламп, острие едва касается кожи, и женщина замирает, будто ожидая не укола, а чего-то большего.

Он не торопится.

Медленно он начинает давить… Не с размаха колоть, как полагается — резко ррраз — и иголка уже под кожей. А вдавливать иглу…

Он давит…

Медленно, неумолимо, заставляя сталь сопротивляться упругой плоти. Кожа сначала прогибается, поддается лишь чуть-чуть — потом вдруг прорывается и мне кажется даже… с едва слышным влажным звуком.

Женщина вздрагивает, но не от боли — от этого проникновения, слишком растянутого во времени, слишком осознанного.

Я вижу, как ее пальцы впиваются в край кушетки, как напрягаются бедра, как дыхание становится глубже, прерывистее.

Игла погружается все дальше, миллиметр за миллиметром, и интерн, кажется, наслаждается этим — его зрачки расширены, губы чуть приоткрыты.

Он не врач сейчас, он — тот, кто контролирует этот момент, эту тонкую грань между дискомфортом и чем-то… другим.

— Дышите, — шепчет он, и его голос звучит как приказ.

Она повинуется. Грудь поднимается, живот втягивается, и игла входит еще глубже — теперь уже до самого основания.

Женщину пробирает дрожь, я вижу это по мурашкам, которые побежали по ее спине, ногам, ягодицам…

Мне до того неловко стоять и смотреть, что невольно я отхожу. Мой доктор берет стул, ставит его рядом с собой и указывает мне.

Сажусь.

Вальтер продолжает стоять.

Я вижу, с каким наслаждением молодой врач давит на поршень.

Лекарство вливается медленно, почти лениво, и я вижу, как по ее телу пробегает новая волна мурашек, как сводит мышцы, как влага выступает на висках.

Интерн наконец вынимает шприц, и капля крови — алая, круглая — появляется на месте прокола. Он прижимает вату, и его пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

— Все, — говорит он, но звучит это просто как окончание очередной манипуляции.

Женщина не сразу открывает глаза.

А я сижу, стиснув колени, и понимаю, что я бы тоже такое попробовала… Но только не сейчас.

Вальтер, как будто ощутив волну моих мыслей, трогает мое плечо и ведет по нему пальцем.

Едва интерн отходит от женщины, набирает новый шприц, как доктор Вальтер подхватывает меня подмышки и говорит хриплым от возбуждения голосом:

— Ей нужен такой же укол.

…

В любой другой миг я бы закричала, заорала бы благим матом, защищая себя.

Но сейчас меня… словно как во сне — парализовало, ноги стали ватными, во рту пересохло.

Я слишком хорошо видела, как это больно.

Как это страшно.

Как это… жестоко и вместе с тем прекрасно.

Это возбуждает, но только… если на это смотреть.

Пучу глаза и говорю Вальтеру “нет”, но он меня уже подводит к кушетке.

— Стоя не вытерпишь, а потому ложись.

Он уже задирает мой халат, обнажает попу без трусов и давит на спину — укладывает.

Наконец, мой голос прорывается и я говорю:

— Неееет!!

Наверное, на всю больницу или как минимум на весь этаж.

Женщина, которую сейчас только что мучили — поворачивает на меня голову и мягко улыбается. Ее улыбка усталая, но вместе с тем расслабленная, видно, что ей только что было хорошо.

Она говорит мне таким приятным голосом, что я против воли ее слушаю:

— Ты просто попробуй. За первым разом всем страшно. И я тоже боялась поначалу.

Вальтер перебивает ее:

— Ты боялась чуть ли не весь курс. Ревела тут, помню, нюни распускала.

Она улыбается, кивает:

— Да… а теперь люблю… Люблю эти уколы, эту клинику… И самого доктора, — она улыбается ему нежно, как давно знакомому мужчине, с которым связывает большее чувство, чем просто интим.

Интерн уже подходит ко мне, в его руке блестит шприц.

— Лежи смирно, — голос Вальтера, он говорит и укладывает мою голову лицом вниз, — лежи и дыши. Не вздумай дернуться! Будет очень и очень больно.

Молодой врач уже тут, и я уже чувствую — кожу ягодицы будто стягивает ледяной пленкой страха.

Шприц в его руке не обычный, пластиковый, а стальной, тяжелый, с толстым поршнем — такой оставляет синяки даже от простого укола. А если еще и такого… мучительного…

Вальтер прижимает мою голову к кушетке, и я не могу видеть, что делает интерн. Только слышу, как он перекатывает шприц в пальцах, как стеклянный цилиндр слегка звенит от прикосновения.

— Дыши, — повторяет Вальтер, и его голос звучит как последнее предупреждение.

Я вдыхаю.

И в этот момент — чувствую не укол еще, нет. А только холод — спирт, которым протирают кожу. Жидкость растекается ледяной каплей по пояснице, и я вздрагиваю, потому что знаю: сейчас.

Сейчас будет боль.

Интерн прижимает иглу. Не колет — так же как и с той женщиной — медленно давит. Металл упирается в кожу, и я чувствую, как она прогибается, сопротивляется, но…

— Не дергайся, — шипит Вальтер, и его пальцы впиваются мне в затылок.

Закусываю губу.