— Да, для всех нас больно, когда женщина бросает. Тем более, которую ты любил…

Лицо Кира холодно и спокойно, но я ощущаю, что ему эта история близка.

— А откуда ты знаешь… Тебя бросали?

— Нет. От меня уходили.

— И… И ты такой же как он?

— Нет. Боже упаси. Я нашел как получать от жизни удовольствие… В частности от секса.

— И как же?

Кир молчит.

Через мгновение он продолжает:

— Его жена видела, что с клиникой творится невообразимое.

Кир усмехается.

— Она пыталась его "вылечить". Думала, что если даст ему власть в контролируемой среде — он успокоится.

Он проводит рукой по полке, сбрасывая на пол шелковый комплект.

— Вот только он не успокоился. Он женился на ней. А она... организовала этот клуб. Чтобы его жажда мести не выплеснулась в реальный мир.

Я смотрю на бирки с именами. Теперь они кажутся мне надгробиями.

— И что тут теперь?

— Теперь? Уже давно тут нормальная клиника, вся эта ерунда с ним и его пристрастием к женщинам забылась. Для своих тут остался клуб удовольствий, где Вальтер дает себе волю. Ну и… судя по тебе — иногда он зазывает сюда новеньких.

Кир юмористично оглядывает меня с ног до головы:

— Честно говоря, я до последнего думал, ты в Теме. Что ты все отлично знаешь…

— Какое!

— Вот-вот. Теперь я вижу, что реально новичок. Но кое в чем Вальтер не ошибся, — Кир касается моего халата и неспешно его задирает.

— Давай выйдем отсюда, Кир!

— И пойдем к тебе.

— Нет.

Я выхожу, смахиваю распущенные волосы на спину, направляюсь к себе в палату.

Чувствую похотливый взгляд Кира на себе.

Может, он хочет одного, но я теперь точно знаю: у меня есть план и я выполню его несмотря ни на что.

Иду к палате, а в ушах так бешено барабанит сердце, что мне становится страшно. Откровенно страшно.

И этот проклятый коридор… Кажется, ему нет конца.

Все как в страшных фильмах.

Жутко.

Каждый шаг — словно барабанная дробь в ушах — словно бешеный рой пчел жужжит и вгоняет меня в лютую панику.

Я не верю уже ничему…

А вдруг Кир не поможет?

Почему? Нет, ну почему он должен мне помочь?

Нет.

Он обещал.

Он поможет.

Мы входим в палату, я оборачиваюсь к нему, и в голосе… наверное… звучит самая настоящая паника:

— Кир, пожалуйста, помоги! Я должна выкрасть эту чёртову справку у медсестры, слышишь? Без неё я просто… не знаю, что будет!

…Он выводит меня в коридор. Сердце колотится в бешеном ритме…

Я крадусь то на цыпочках, то вжимая голову в шею. А Кир идет так, словно это самое обычное дело — зайти в кабинет медсестры, найти там мою справку и украсть ее.

А что!

Его шаг спокойный и уверенный, словно он собрался на прогулку, но взгляд сканирует каждый угол.

Я замечаю, как он смотрит по сторонам. И мне кажется, для него это все — не больше чем игра, когда как в детстве — как по-настоящему играешь в шпионов. Когда кусты принимаешь за разбойников, а оружие — вовсе не палка, нет! Палка — это самый настоящий меч!

Вот так же сейчас мне кажется, глядя на Кира. Если я трясусь, то для него это все — игра..

Я цепляюсь за его руку, ища хоть какое-то подобие уверенности. Мне ее сейчас конкретно не достает.

— Там никого, — он говорит спокойно, указывая на приоткрытую дверь кабинета медсестры, — идем.

Внутри пахнет лекарствами и каким-то казенным спокойствием, запахом стерильности и застоявшегося воздуха.

Я стою на страже у двери — Кир сказал, что все сделает сам — сердце колотится, бьется о ребра. Каждый звук из коридора заставляет меня вздрагивать.

Я безумно боюсь!

Кир, склонившись над столом медсестры, перебирает бумаги с сосредоточенным видом. Его движения отточены, он не торопится, смотрит каждую бумажку, будто мы здесь можем проторчать до утра!

Время тянется мучительно медленно. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он выпрямляется с торжествующим взглядом.

— Вот она!

Да. Наконец-то. Моя справка.

Кир подносит ее к тусклому свету настольной лампы. Пустая графа окулиста словно насмехается над нами.

— Как она и говорила… — шепчу расстроенно.

Кир утверждает:

— Завтра пройдешь окулиста, врач поставит печать и сразу заберем.

Он оставляет справку на том же месте и мы уходим, взявшись за руки. Вернее, он берет меня за руку и выводит — спокойно, не спеша.

Только у себя в палате я выдыхаю, все-таки страшно было вот так лезть без спросу.

— Блин… Был бы уже окулист…

— Тогда бы да. Только печать бы и оставалась.

— А этот Вальтер… Как думаешь, он точно не будет меня больше мучать?

Кир бросает на меня неоднозначный взгляд.

— А сама что считаешь, легко ему будет отпустить такую милую птичку? — Кир касается моего плеча, ведет пальцем вниз.

Я только хотела одернуть его руку, как он крепко обхватил мои плечи сильными руками.

— Кир!!!

— Ччч… Не забывай, тебе завтра с утра еще уколы. И то как ты их получишь — во многом зависит от…

Вытаращившись, смотрю на него:

— … от того, как ты себя ведешь. Сейчас.

Он разворачивает меня спиной к себе, прижимает так, что в поясницу упирается его… возбужденное достоинство. Задирает полу халата сзади и касается места от уколов.

— Ааай…

— Тихо-тихо. Спокойно. Не бойся.

Он подводит меня к кровати, касаюсь ее коленками, наступаю на них. Он давит на спину и, поддавшись, я ложусь.

На живот.

Попой к нему.

Неудобно и дико стыдно.

— Надо осмотреть, — его голос хриплый, — хорошо все подготовить к завтра.

Его палец сильнее надавливает на точку, в которую был совершен укол. Ранка и под ней крошечный синячок заставляют меня вздрогнуть. Боль неприятным шаром раскатывается по телу, но его палец тут же скользит мне между ног и…

— Ааах…

… чуть надавливает и начинает тереть. Сначала кажется даже жестко, но потом становится сладко, мягко и… возбуждающе. Боль от уколов перестает донимать.

— Ты такая чувствительная… — шепчет он, и его дыхание горячим веером касается моей шеи.

Его палец продолжает нежно массировать, то усиливая нажим, то едва касаясь, заставляя меня замирать между болью и наслаждением. Внутри всё сжимается, пульсирует в такт его движениям, а он, будто чувствуя это, замедляет ритм, заставляя меня стонать от нетерпения.

— Вот так… — его губы прижимаются к моему плечу, горячие, влажные.

Я дрожу. От его прикосновений, от контраста между резкой болью в месте укола и этой сладкой, разливающейся теплотой между ног. Его палец скользит глубже, я резко выгибаюсь, впиваясь пальцами в простыню.

— Ааай…

Мне нужно сказать ему тысячу слов… Что я никогда и… Что со мной нельзя…

Но тело говорит само, оно выгибается под его руками, плавится, растекается, словно сгущенка по шершавому сладкому коржу.

— Да… так… — он хрипло смеется.

Он переворачивает меня на спину и нависает надо мной.

Смотрит в глаза.

Его возбуждение плотнее прижимается ко мне, напоминая, чего он на самом деле от меня хочет.

И меня это совершенно не пугает, меня это… заводит… Но я понимаю, что так нельзя. Это нехорошо, это неправильно. В конце концов мы едва знакомы…

Внезапно его свободная рука обнимает меня и вновь опускается на место укола, пальцы слегка сжимают кожу вокруг ранки, и я вздрагиваю.

— Больно? — спрашивает он, но не останавливается, продолжает ласкать меня, будто проверяя, как далеко может зайти.

— Да… ммм… — мой голос срывается, когда он снова надавливает на чувствительную точку, и волна удовольствия тут же накрывает с головой.

— Тогда забудь про боль, — приказывает он, и его пальцы начинают двигаться быстрее, увереннее, сводя меня с ума.