— Глубокий вдох.

Кончик трубки упирается в меня с холодной настойчивостью.

Волна боли — острая и обжигающая — заставляет впиться пальцами в край кровати. Мышцы предательски сжимаются, но он терпеливо ждет, его дыхание ровное, слишком ровное для человека, который просто выполняет работу.

— Вот так... - его шепот обжигает ухо… трубка болезненно проникает внутрь.

Тепло раствора разливается по кишечнику, неестественное, чужое и какое-то слишком неправильное...

Каждый миллилитр вызывает волну тошнотворного удовольствия — мой живот округляется, и кажется, он становится нелепым — тяжелым, чужим.

Но я понимаю, это просто страх так кружит мою голову… В шприце не так-то много жидкости.

Такая процедура — это скорее про подчинение и унижение, нежели про эффект.

— Потерпи немного, — его рука неожиданно ложится на мой живот, пальцы слегка надавливают, заставляя жидкость переливаться внутри.

Шестым чувством понимаю, что приц опустошен. И теперь из меня извлекают наконечник с медленной слишком внимательной осторожностью. И хочется верить, что это забота…

Но нет.

Нихрена не забота.

Это — продление момента, еще несколько секунд унижения… чтобы я раскытая… перед ним…

— Теперь полежи так минут пять, — он снимает перчатки с театральной неспешностью и, судя по звукам, надевает другие и сразу встает рядом.

Смотрит.

Ждет, когда я попрошусь…

Он знает, как мне тяжело, знает, что я уже чувствую острые скручивающие спазмы. И ему это нравится.

Я лежу один на один с распирающим чувством внутри, с дрожью в ногах и щекотливо-постыдным возбуждением.

Я не могу его игнорить, оно разъедает меня изнутри.

Каждая минута тянется мучительно долго, а жидкость внутри, кажется, становится все горячее… она уже больше не может находится в замкнутом пространстве…

С губ соскальзывает тихое:

— Ммм…

И тут же его рука предупредительно ложится мне на попу, как бы пригвождая меня к матрасу.

Его голос звучит властно:

— Лежи-лежи.

— Лежи-лежи.

Так назидательно, но вместе с тем снисходительно, как будто он успокаивает капризного ребенка.

В его тоне — стальная нотка, от которой по спине пробегают мурашки.

Внутри все горит.

Жидкость в животе медленно переливается, заполняя меня изнутри полностью. Не дает о себе забыть.

Кишечник судорожно сжимается, пытаясь избавиться от чужеродного тепла, но это только усиливает давление. Каждое мое движение — это пытка, мои сжатые губы и боль…

— Н-не могу… — вырывается шепот, он больше похож на стон, голос предательски дрожит.

Его пальцы в ответ сжимают между собой обе моих ягодицы — будто напоминают, что мне надо сжаться и терпеть.

Он это делает деликатно, но так властно — как может только врач, чтобы напомнить: я здесь главный.

— Еще три минуты.

Произносит буднично, будто диктует температуру или давление.

Но я чувствую его взгляд — тяжелый, изучающий, скользящий по моему животу, дрожащим бедрам, влажному лбу.

Внезапный спазм заставляет мое тело дернуться.

— Аааайй…

Жидкость внутри бурлит, давит, требует немедленного выхода.

Инстинктивно сжимаю ноги, но это лишь усиливает невыносимое давление.

— Тс-с... - его ладонь ложится на низ живота, пальцы впиваются в кожу. Боль смешивается с неожиданной сладостью.

— Ты же знаешь, что рано.

Его рука начинает медленное движение по моему животу.

Я чувствую, как под его пальцами переливается жидкость, булькает внутри, хоть ее и не много. Но он надавливает и… я ощущаю острее…

— Ммм…

Он приказывает мне полушепотом:

— Терпи-терпи…

Какое же это унижение…

Каждое движение — пытка.

Ммм… закусываю губу…

И самое ужасное — где-то в глубине, под слоем стыда и боли, просыпается что-то еще... что-то темное, постыдное, желающее продолжения.

Он хлопает меня по ягодице легонько:

— Время вышло. Теперь можно. Иди.

Уже нисколечко не стыдясь, я вскакиваю и лечу в туалет. Уже совсем не парюсь, чтобы все было как можно тише.

Чувство облегчения настолько сносит мозги, что сознание на миг уплывает в белую пустоту. Губы сами размыкаются в благодарном выдохе. И весь мир сужается до простой первобытной радости тела, получившего наконец то, чего оно так отчаянно требовало.

Минуту спустя я понимаю — надо выходить.

Надо идти. Надо-надо-надо…

Эйфория от облегчения сходит на нет и тело пробирает волнующая дрожь.

Интерн меня поджидает, едва я выхожу — как он сразу надевает перчатки. Специфический звук здорово ударяет мне по нервам.

Бррр!

Моментально кидает в дрожь.

Он поворачивается к чемодану и достает оттуда расширитель приличных размеров. Таким меня только Вальтер… на кресле… и я могла терпеть только после… долгой подготовки, после его пускай скупых, но все-таки ласк.

Нерешительно замираю на месте, смотрю на штуку в его руках и покрываюсь липким потом. Даром, что я полчаса назад из душа, теперь снова вся мокрая и липкая.

В ушах звучит настойчиво “не хочу”, но умом понимаю, что “надо”. Осталось не так-то много дней.

Через силу заставляю себя идти, интерн командует:

— На четвереньки.

К лицу приливает краска.

Его команда звучит как приговор.

Я замираю. Чувствую, по спине бегут мурашки.

— Я... не могу... — голос дрожит, предательски срываясь на шепот.

Интерн делает шаг вперед, его тень накрывает меня целиком.

— Ты должна привыкнуть терпеть, — он говорит мягко, но звучит это… нихрена не мягко, — или позвать медсестру для фиксации?

В горле пересыхает.

Нет.

Только не медсестру.

Я медленно опускаюсь на клеенку, чувствуя, как дрожь пробирает все тело. Страшно.

Руками касаюсь клеенки… Ладони скользят по холодной поверхности...

Он приближается, инструмент в руках блестит в свете лампы.

— Расслабься, — шепчет он, но нифига не собирается ждать, когда же я действительно расслаблюсь. Его пальцы уже грубо раздвигают меня.

Прикосновение металла… И я вздрагиваю. Будто подпрыгиваю.

— Мм, — короткое слетает с губ.

Холодный металл упирается в самое уязвимое место.

— Нет! — крик вырывается сам собой.

Дергаюсь, пытаюсь отползти, но его рука тяжело ложится на поясницу, прижимая к клеенке.

— Тише, — его голос жесткий, без тени снисхождения. — Иначе будет больно.

Металл входит медленно, неумолимо, растягивая, разрывая. Боль острая, жгучая, застилает глаза слезами.

Эта штука кажется ледяной…

— Ммм…

Металл входит глубже, мое тело взрывается паническим сопротивлением.

Мышцы живота судорожно сжимаются, бедра дёргаются в резком, неконтролируемом движении.

— Ааах… ммм… нееет…. бооольно… оччень…

Голос звучит чужим, хриплым от ужаса.

Расширитель болезненно смещается внутри, его холодные края царапают нежную слизистую.

Внезапная острая боль пронзает низ живота — пугающая, неожиданная...

— Хватит! Стооой! Ааааййй…

Тут же испуганно оправдываюсь:

— Ты сделал мне… больно! — слезы катятся по щекам, смешиваясь с потом на верхней губе.

От страха я перехожу на панибратское “ты”, но считаю, это правильным и верным. На вид этот мальчик едва постарше меня и он… он окончательно сдурел.

Мне больно.

Мне очень больно.

Интерн резко замирает, его пальцы в перчатках крепче впиваются в мою попу. Я чувствую, как инструмент выскальзывает наружу с неприличным влажным звуком.

— Чёрт! — он сквозь зубы бросает проклятие, его профессиональное спокойствие наконец трескается. Выглядит это очень неприятно… Только что он был врач, а сейчас… “черт”.

На секунду воцаряется тишина, прерываемая моими прерывистыми всхлипами.