Секрет «Тайного кабинета» крылся в самих кабинетах — не слишком больших изолированных комнатах, в которых джентльмены собирались, чтобы курить сигары, играть в бридж и говорить откровенно. Здесь заключались сделки, формировались альянсы, маги громко спорили о будущем и шепотом вспоминали о прошлом.

Каждая такая комната была заключена в охранный контур: стены не пропускали звуков, двери не открывались для посторонних, а попытки подслушать или проникнуть внутрь пресекались моментально. Магические уши не слышали, магические глаза не видели. «Тайный кабинет» не раскрывал чужих тайн. В этом, собственно, и заключалась его притягательность.

И именно туда направлялись двое благородных джентльменов, явно не из числа праздно шатающихся.

Первый из них — тот, что изначально шел чуть впереди, — был высоким, худощавым, с аристократически бледным лицом и темными, почти черными волосами, зачесанными назад. Черты лица его были удивительно правильными, будто выточенными из мрамора, а в глубине темных глаз таилась странная, почти магнетическая сила. Он опирался на изящную трость с серебряным набалдашником и с высокомерным удивлением смотрел на собравшуюся буквально в паре шагов от входа в «Тайный кабинет» толпу.

Любой, кто сколь-нибудь интересовался политикой, с легкостью мог бы признать в этом молодом господине Тома Реддла — политика, ратующего за усиление консерваторов и желавшего в недалеком и вполне обозримом будущем получить кресло министра.

Второй джентльмен оказался полной противоположностью первого. Широкоплечий, русоволосый, с чуть вьющимися прядями, которые он небрежно пригладил рукой, мужчина буквально излучал легкость и насмешливую расслабленность. Его серые глаза светились живым, почти озорным блеском, а в уголке губ затаилась легкая усмешка, словно он находил забавным все происходящее вокруг.

Говорили, что он превосходный дуэлянт. Говорили, что он когда-то учился в Дурмстранге, но по чьему-то приглашению переехал в Британию. Говорили, что он умеет распутывать самые сложные заклинания и запутывать даже самые ясные умы.

Его кутежи вошли в легенды. Рассказывали, как он однажды в одном из подпольных клубов Лютного проиграл в карты целое состояние. А затем выиграл его обратно к утру, не моргнув глазом. Что он мог пить, не пьянея, и соблазнять, не влюбляясь, а его присутствие на званом вечере означало, что ночь закончится либо дуэлью, либо оргией. А чаще и тем, и другим.

В общем, он пил, играл в карты, флиртовал с чужими женами, дрался на дуэлях и всегда выходил сухим из воды. Поговаривали, что он владеет древней магией, что он может видеть будущее, что он неуязвим для проклятий. Но правда была проще: Антонин Долохов просто умел жить.

Оба джентльмена переглянулись, оценивая всю картину: рыжеволосый юнец, вцепившийся в запястье девушки, ее попытки вырваться, толпа зевак, замершая в ожидании развязки. Реддл слегка приподнял бровь, словно размышляя, стоит ли вмешиваться. Долохов же лишь улыбнулся и сделал шаг вперед. Ну конечно.

Лисса, кстати, узнала его моментально. Не так уж сильно он и изменится в будущем. Исчезнет из глаз веселье, появится в волосах редкая проседь, но и только.

— О, прошу прощения за вторжение, — Долохов появился рядом с Артуром Уизли так внезапно, что создавалось впечатление, будто он материализовался из солнечного блика на брусчатке. — Но наблюдая столь живописные попытки юного сэра завладеть вниманием дамы, невольно вспоминаешь троллей в балетных пачках. Обаятельно, конечно, но категорически нелепо.

Артур, не отпуская руку девушки, резко обернулся и ворчливо произнес:

— Отстаньте! Это между нами!

— Напротив, — мужчина ловким движением освободил руку Лиссы из цепкой хватки рыжего парня и продолжил: — Когда леди смотрит на вас, как на слизня в салате, избавить ее от столь неприятного зрелища — долг любого порядочного джентльмена.

— Я просто хотел поговорить! — выпалил Артур.

— Мисс, — Антонин галантно склонил голову в сторону Лиссы, — вы тоже ощущаете себя участницей этого трогательного междусобойчика? Или вас, подобно диковинной бабочке, прикололи булавкой к витрине для всеобщего обозрения?

Пруэтт, воспользовавшись замешательством Артура Уизли, наконец смогла отойти от буйного рыжего подальше:

— Какое точное определение, сэр.

— Вот видишь, мой юный друг, — Долохов обратился к парню с театральным вздохом, — леди не оценила твой душевный порыв. Возможно, тебе стоит изменить объект приложения сил. Уверен, в Лютном найдется множество интересных мадам, которые позволят хватать себя не только за руки. Если, конечно, у тебя есть для этого достаточное количество галлеонов.

В толпе раздались смешки, а совершенно красный и потерянный Уизли выпалил, стараясь реабилитироваться в чужих глазах:

— Вы не поняли! Мы знакомы!

— Знакомы? Боже мой! — Антонин приложил руку к груди в мнимом ужасе. — Это же все меняет! Значит, если я однажды вежливо поинтересовался у уличного торговца, который час, то теперь имею полное право вломиться к нему домой посреди ночи, дабы обсудить погоду? Или, — его голос стал сладким, как патока, — потребовать ключ от спальни его супруги, аргументируя это близким знакомством? Очаровательная логика, право слово.

Зеваки уже откровенно смеялись, и даже невозмутимая Виолетта прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

— Она мне нравится! — вырвалось у Уизли.

— Как трогательно, — Долохов вздохнул. — Но, видишь ли, в цивилизованном обществе принято нравиться взаимно. А судя по тому, как мисс старается отодвинуться от тебя подальше, она предпочла бы общество даже вот того гоблина, — тут мужчина кивнул в сторону проходившего мимо представителя Гринготтса.

Лисса невольно фыркнула. Артур выглядел так, будто его ударили по голове.

— Что ж, мой юный друг, — продолжил Антонин с ложным сочувствием в голосе, — я могу поставить тебе диагноз: бедняга, ты влюбился. Страшная болезнь, особенно в твоем возрасте. Симптомы: навязчивые идеи, помутнение рассудка, полная утрата чувства такта и способности слышать слово «нет». Советую лечить сие немедля. Пара часов с «Учебником этикета для особо одаренных» вместо навязчивого преследования дам, и, глядишь, от твоей пылкости останется лишь здоровый румянец смущения при воспоминании об этом дне.

Толпа, которая и без того уже начала потешаться над юным рыжим неудачником, теперь просто зашлась от хохота. Из задних рядов раздались язвительные реплики:

— Ну что, Уизли, теперь понял, что не стоит лезть туда, где тебя не ждут?

— Прямо любовь и смерть в Косом переулке!

— Да нет, не смерть. Просто социальное самоубийство, — усмехнулся кто-то особо ехидный.

Артур стоял, пылая от стыда. Он чувствовал себя дураком, выставленным на всеобщее посмешище, оплеванным и униженным. И все это из-за какого-то наглого, самоуверенного типа!

Глаза Уизли потемнели от ярости. Он даже не подумал о волшебной палочке — в этот момент он был просто разъяренным подростком, которому хотелось одного: ударить.

— Ты… ты… — парень сжал кулаки и резко бросился вперед, замахиваясь со всей дури.

Антонин плавно отступил вбок с ленивой, почти балетной грацией. Только один шаг, легкий поворот корпуса, и все: Артур, промахнувшись, сделал еще полшага по инерции, потерял равновесие, запнулся о неровную брусчатку и с громким «Уфф!» растянулся во весь рост прямо на мостовой.

Собравшиеся в немалом количестве зрители взревели от восторга. Отовсюду раздавалось язвительное:

— Ой, да он еще и падать мастер!

— Ну что, Уизли, теперь понял, что не только в любви, но и в драке тебе не везет?

— Эй, рыжий, может, сначала научишься ходить, а потом уже за девушками будешь бегать?

— Ах, — прокомментировал Долохов, глядя сверху вниз на растянувшегося практически у его ног юношу, — вот, наконец, и кульминация трагедии. Падение. В прямом и, боюсь, метафорическом смысле.

Артур, пыхтя от злости и унижения, поднялся на ноги. Его одежда была в пыли, ладони расцарапаны, а в глазах стояла чистая, неконтролируемая ярость. Но что он мог сделать? Драться? Его уже выставили дураком. Колдовать? На глазах у всей улицы? Это бы только усугубило позор.