Фабиан, напротив, был как огонь — ярким, живым, неудержимым. Он смеялся громче, дрался чаще и всегда первым влезал в неприятности. Он обладал редким даром мгновенно располагать к себе людей, а потому имел необыкновенный успех среди дам. В нем было нечто неистовое и почти безрассудное, и в этом заключалась его сила.

Братья Пруэтты были из той породы людей, которые не умели стоять в стороне. Кроме того, драться было для них столь же естественным занятием, как дышать, а потому, когда встал вопрос о вступлении в Орден Феникса, они не сомневались ни секунды. Тем более что там уже была их младшая сестра. Пускай и отрезанная о рода, а потому формально не имеющая к ним никакого отношения, Молли все равно оставалась для Гидеона и Фабиана «своей», а своих Пруэтты не бросали никогда.

Клятва, предложенная Дамблдором, их категорически не устраивала — даже не потому, что Молли, теперь уже прекрасно знавшая о подвохе, нашла возможность братцев о нем предупредить, а потому что любое ограничение свободы вызывало у Пруэттов стойкое отвращение. Миссис Уизли благоразумно настояла на урезанной версии обета, что, впрочем, для Дамблдора после недавних переговоров с Августой Лонгботтом было вовсе неудивительно.

Братья вошли в Орден без пафосных речей и без особого энтузиазма. Они не искали справедливости для всех и не вполне разделяли идеалы директора, но им не нравилось то, что сейчас творилось в обществе, и они хотели это изменить. Впрочем, не все Пруэтты, как оказалось, придерживаются этой позиции.

Молли Уизли давно знала или во всяком случае подозревала, что случайности — не случайны. Очень часто это всего лишь хорошо продуманные шаги, кем-то спланированные заранее. Вопрос был только в том, кто именно переставляет фигуры на шахматной доске.

Очередной разговор, явно не предназначенный для ее ушей, — удивительно, как она только умудрялась попадать в неловкие ситуации! — позволил Молли на многое взглянуть под другим углом. Миссис Уизли находилась в Министерстве Магии, когда совершенно случайно услышала знакомый голос, раздававшийся со стороны транспортных каминов. Пускай прошло много лет с тех пор, когда она разговаривала с родителями в последний раз, но не узнать низкий и хрипловатый голос собственного отца женщина не могла. Молли остановилась как вкопанная, моментально позабыв, куда направлялась до этого.

— Я хочу, чтобы ты держался подальше от моей семьи, Дамблдор.

— О, Дугал, неужели ты так плохо обо мне думаешь? — мягко и даже несколько укоризненно спросил директор. — Мне очень жаль, что ты так это воспринимаешь.

— Воспринимаю? — язвительно уточнил мистер Пруэтт. — Ты использовал мою дочь. Ты втянул ее в свои игры и теперь делаешь то же самое с моими сыновьями. Как ты это называешь? Светлый путь? Всеобщее благо?

Молли резко вдохнула.

— Твоя дочь сделала осознанный выбор, — осторожно сказал Дамблдор.

— Осознанный? Она была юной девчонкой, которая верила в твои сказки. А теперь? Что она получила? Нормальную жизнь? Нормальную семью? Хорошего мужа?

Дамблдор промолчал.

— Ты хочешь, чтобы мои сыновья пошли по тому же пути. Но я тебе этого не позволю.

— Дугал…

— Нет! — рявкнул Дугал Пруэтт. — Я вижу, как ты работаешь, Дамблдор. Я наблюдаю за тобой годами. Ты преподносишь себя как доброго старика, но ты отнюдь не добр. Моей семье ты принес только горе. Ты лишил меня дочери! Ты разыгрываешь людей, как шахматные фигуры. Выставляешь пешек на поле, пока сам остаешься в тени.

— Это несправедливо.

— Да ну? — усмехнулся мистер Пруэтт. — Тогда пообещай мне, что не тронешь Гидеона и Фабиана. Дай слово, что не будешь заманивать их красивыми словами о долге, о светлом будущем, о борьбе.

Молчание растянулось.

— Я не могу дать такого обещания, — наконец произнес Дамблдор, и голос его звучал тяжело. — У каждого есть свой путь.

— Конечно, — процедил отец. — Особенно если этот путь указываешь ты.

— Дугал… — Дамблдор тяжело вздохнул. — Ты говоришь так, будто я злодей из сказки.

— А ты уверен, что не стал им?

Воцарилось молчание, и Молли, наконец, отмерла. Она стремительно направилась в ту сторону, откуда раздавались голоса, испытывая невероятное волнение: столько лет не видеть отца! Конечно, все знают прописную истину, что для родителей дети всегда остаются детьми, вне зависимости от того, сколько им лет. Однако справедливо и обратное. Пускай она уже давно не Пруэтт, а Уизли, пусть даже она не может открыто назвать своего отца — отцом, а вынуждена будет обращаться по обезличенному «мистер» — это все совершенно неважно. Для Молли имело значение лишь то, что сейчас, спустя годы, она наконец сможет снова увидеть некогда самого дорого для нее человека.

Увы, повернув за угол, она успела застать лишь вспышку зеленого пламени, в котором угадывался смутно знакомый силуэт. У транспортных каминов еще несколько кратких мгновений оставался лишь Дамблдор, но вот и он переступил одну из решеток и, швырнув себе под ноги горсть дымолетного порошка, унесся прочь.

Мордред его разбери как, ведь были предприняты все меры безопасности, но Упивающиеся, вероятно, все же прознали, что братья Пруэтт тоже вступили в противостоящий им Орден.

В последнее время Молли Уизли спала очень крепко: стоило только опустить голову на подушку, как она тут же погружалась в темное ничто, а утро наступало так непозволительно рано, что женщине казалось, что она и не спала вовсе, а так — моргнула. Все ее время было расписано буквально поминутно, но его совершенно ни на что не хватало. Однако в одну из ночей Молли проснулась от мягкого серебристого света, озарившего спальню. Прямо над их с Артуром кроватью застыл красивый серебряный феникс — патронус Альбуса Дамблдора — и мягким, вкрадчивым голосом, полным печали и сочувствия, произнес:

— Девочка моя, крепись! Мне очень жаль, но твоих родителей больше нет.

Признаться, Молли не сразу в это поверила. Ей казалось, что она спит и в кои то веки видит пусть не самый лучший, но сон. К сожалению, закопошившийся рядом Артур, с силой сжавший ее ладонь, убедил ее в том, что это реальность.

— Дорогая, — сказал он, прокашлявшись, — мне тоже очень жаль. Наверное, нужно узнать, что произошло.

Миссис Уизли, как и была, в одной ночной рубашке, кинулась вниз. Захватив добрую щепоть дымолетного порошка из стоявшей на каминной полке чашки, она бросила его в камин и выкрикнула:

— Пруэтт-холл!

Ничего не произошло. Обычно, когда никого не было дома или никто не мог или не хотел ответить, пламя просто оставалось ровного изумрудного оттенка, сейчас же пламени не было вовсе.

— Такого каминного адреса больше нет, — недоуменно произнес Артур Уизли, стоящий за плечом жены, а затем уточнил: — Твои родители не могли его сменить?

Молли пожала плечами. Надеясь неизвестно на что, она поднялась наверх, быстро накинула на себя мантию и рискнула аппарировать по знакомым координатам. В последнее время она старалась не пользоваться аппарацией, так как не была уверена, что ее не расщепит, но, к счастью, в этот раз все прошло хорошо: она оказалась там, где нужно, и была цела. Чего нельзя было сказать о родительском доме. Вместо привычного по детским воспоминаниям уютного поместья Молли Уизли увидела перед собой дымящиеся руины.

Женщина смотрела перед собой широко раскрытыми глазами и, казалось, не замечала ничего: ни ярко-красных аврорских мантий, то и дело мелькавших то тут, то там, ни братьев, беседующих с кем-то неподалеку, ни дождя, который не просто шел, а буквально стоял стеной, мигом промочив одежду Молли до последней нитки. Все ее внимание было приковано к небу, а вернее к сияющему в ночи огромному скалящемуся черепу, изо рта которого выползала змея.

Молли сделала несколько осторожных шагов, а затем побежала — туда, где, по всей видимости, находились ее родители. Внезапно дорогу ей преградил пожилой аврор:

— Мисс, туда нельзя. Работает аврорат. Кто вы?

— Но мне нужно туда! — воскликнула женщина. — Там мои родители, я должна помочь!