Сердце колотилось где-то в районе гланд, пытаясь с разбегу выломать грудную клетку. В ушах продолжал стоять мерзкий хруст разрубаемых костей.

Наемник мысленно поставил галочку напротив пункта «отложенная истерика с рыданиями» и приготовился терпеливо ждать, пока запас соленой влаги в организме гражданской иссякнет.

Однако работница ножа и сковородки плакать категорически не собиралась.

Она судорожно втягивала носом морозный пепельный воздух, пытаясь заставить сдавленные легкие работать в штатном режиме. Затем медленно, по-совиному моргая, повернулась вокруг своей оси.

Взгляд синих, бесконечно уставших глаз скользнул по колоссальным горам крупно нарубленного мяса. По гигантским волосатым лапам, торчащим из луж под неестественными углами и всё ещё мелко подергивающимся в посмертных судорогах. По растекающимся озерам едкой, воняющей аммиаком слизи и разбросанным повсюду кускам плоти, размер которых подавлял воображение. Сибирячка с профессиональным интересом оценила масштаб состоявшейся разделки.

Затем девушка опустила глаза на себя. Убедилась, что руки-ноги на месте и функционируют. Оглядела заляпанные старой омской грязью рабочие джинсы. Куртка, к величайшему изумлению, оказалась абсолютно, девственно чистой. Ни единого пятнышка от местной агрессивной фауны. Ни капли кислоты. Только густой, въедливый запах копеечного кондитерского ванилина теперь причудливо смешался с металлическим ароматом масштабной свежей бойни.

Повариха подняла руки и совершенно машинальным, нервным жестом стряхнула несуществующую, абсолютно невидимую пылинку с рукава своей толстовки. Поправила съехавший набок воротник.

Сделав глубокий вдох воздуха, пропахшего озоном и медью, Ада решительно задрала голову. Встретилась взглядом с ледяным прицелом невозмутимого двухметрового убийцы.

В этом прямом, дерзком взгляде не было ни священного трепета спасенной девы, ни животного ужаса перед машиной смерти. Только бездонная, экзистенциальная усталость взрослого человека, которому завтра снова пилить на работу к восьми утра, стоять у раскаленной плиты, а тут, блин, вот это вот всё.

Нервный, сухой комок прокатился по горлу. Девушка тяжело сглотнула, поправила растрепавшиеся волосы и, глядя прямо в бесстрастные глаза легендарного наемника, выдала на одном выдохе:

— Знаете, Виктор…

Голос предательски дал петуха на первом слоге, но тут же обрел странную, пугающую твердость. Звенящие, безапелляционные стальные нотки профессионала, отчитывающего нерадивого поставщика за подгнившие продукты.

— Вы, конечно, очень эффектно машете этой своей огромной металлической штукой. Нарезка прям филигранная, снимаю шляпу. Слайсер просто отдыхает. Бесспорно. Красиво. Идеальная работа с суставами.

Она обличительно ткнула дрожащим пальцем в сторону ближайшей кучи порубленных пауков, брезгливо поморщившись от кислотной вони, и снова посмотрела на воина с выражением крайнего недовольства.

— Но давайте проясним ситуацию на берегу. Если вы ждете, что я буду ЭТО готовить — я увольняюсь прямо сейчас! Ищите дураков в другом месте. Вы в своем уме? У меня на кухне даже кастрюли подходящего размера нет, чтобы эту волосатую дрянь сварить! И не просите.

Фраза тяжелым камнем повисла в холодном воздухе. Слова эхом отскочили от разрушенных готических фасадов и бесследно растворились в пепельной дымке.

Казалось, сам мертвый некрополь поперхнулся пеплом и затаил дыхание. Тишина, висевшая над залитой кровью площадью, стала абсолютной, кристально чистой. Ветер, и тот перестал завывать в каменных шпилях, решив не мешать историческому моменту.

Абсолютный, непоколебимый покой Бездны дал монументальную трещину.

Сценарий с оглушительным треском порвался. Многовековые шаблоны рассыпались в мелкую труху.

Виктор Крид замер. Могучая фигура, еще секунду назад излучавшая ауру абсолютной, непреодолимой угрозы, превратилась в неподвижный соляной столб. Широкие плечи едва заметно напряглись, а скрещенные на груди руки медленно, неуверенно опустились вдоль туловища.

Впервые за несколько долгих, пропитанных мраком и чужими смертями столетий идеальная, непроницаемая маска холодного безразличия дала капитальный сбой. На бесстрастном, исполосованном жуткими шрамами лице легендарного истребителя чудовищ, грозы Темных Миров и живого воплощения смерти отразилось нечто совершенно немыслимое.

Это было искреннее, глубокое, кристально чистое и абсолютно человеческое недоумение.

Правая бровь гиганта, пересеченная белесым рубцом, медленно, с явным усилием поползла вверх. Ледяные глаза расширились, теряя привычный холодный прищур хищника. Великий мастер клинка смотрел на маленькую, пахнущую дешевой ванилью девчонку так, словно она только что на его глазах голыми руками задушила высшего демона.

А потом вежливо попросила зубочистку.

Заявление об увольнении по собственному желанию прозвучало в мертвой тишине растерзанной площади оглушительно громко. Слова повисли над лужами дымящейся черной крови, казались до нелепого абсурдными на фоне разбросанных повсюду паучьих конечностей.

Двухметровый истребитель чудовищ замер. Нависая над хрупкой девчонкой, покрытый шрамами исполин превратился в неподвижную, высеченную из бледного камня статую.

Ледяной взгляд цвета вымороженного зимнего неба медленно опустился вниз. Взор ветерана тысяч проигранных и выигранных войн встретился с распахнутыми, возмущенными голубыми глазами сибирячки.

Там не мелькнуло ни вспышки ярости за проявленную смертной дерзость. Не скользнуло и снисходительной насмешки опытного убийцы над испуганным гражданским лицом. Только тяжелая, бездонная, спрессованная веками усталость.

Монументальная тоска существа, искренне не понимающего, почему эти крошечные мешки с костями вечно такие суетливые. Зачем производить столько бессмысленного шума перед лицом вечности, когда можно просто радоваться уцелевшей шее.

Гигант медленно, с грацией засыпающего ледника, прикрыл веки.

Затем последовал кивок. Короткий, скупой, обреченный наклон массивной головы. Жест абсолютного, фаталистичного смирения перед неоспоримым бытовым фактом. Подходящей тары для варки гигантских хитиновых тварей у обладательницы пронзительно-голубых глаз действительно не имелось. Габариты порубленной паучатины объективно превосходили объемы любой домашней утвари.

Претензия молчаливо признавалась обоснованной.

Больше не проронив ни звука, закованная в потертую сталь и задубевшую кожу громада плавно развернулась на каблуках. Широкий плащ взметнулся за спиной, обнажая выступающую над плечом рукоять колоссального двуручника.

Мечник просто зашагал прочь с импровизированной бойни. Шаг был неспешным, размеренным, но неотвратимым, словно ход самой истории. Тяжелые ботинки мерно печатали след за следом по залитой ихором брусчатке.

Кулинар осталась стоять посреди архитектурного кошмара в гордом, но пугающем одиночестве.

Собственное достоинство — штука замечательная. Особенно приятно качать трудовые права перед багровым от гнева заведующим производством на теплой, хорошо освещенной омской кухне. Но стоило мрачному спасителю отойти на пару десятков метров, как градус суровой реальности резко упал ниже нулевой отметки.

Ледяной пепельный ветер тоскливо и голодно завыл в разбитых витражах монументальных соборов. Студеный сквозняк нагло забрался под тонкую синтетическую куртку.

Ближайшая гора крупно нарубленного мяса вдруг издала омерзительный, влажный хлюпающий звук. Оторванная мохнатая лапа, повинуясь остаточным нервным импульсам, дернулась. Острый коготь с резким скрежетом чиркнул по древнему граниту.

Запоздалое осознание ситуации обрушилось на голову сибирячки чугунной сковородкой. Гордость мгновенно капитулировала перед инстинктом самосохранения.

Она осталась одна. В мертвом, враждебном мире. Без оружия, без малейшего понятия о местной географии. Зато с потрясающим, никому здесь не нужным резюме по филигранной нарезке салатов.