Перехват оказался феноменально точным, почти магическим. Неизвестная сила идеально, до миллиметра, погасила чудовищную кинетическую энергию. Словно с небес свалился не взрослый, упитанный фастфудом человек на скорости свободного падения, а брошенный кем-то пуховый платок.

От резкого, бескомпромиссного торможения громко клацнули зубы. Воздух со свистом покинул сдавленные легкие. Ада уткнулась холодным носом во что-то твердое, ребристое и пахнущее совершенно не по-омски. В обонятельные рецепторы, натренированные различать малейшие оттенки специй, ударил густой, тяжелый коктейль ароматов. Промасленная оружейная сталь. Старая, задубевшая кожа. Едкий, щекочущий ноздри озон. И густой, тошнотворно-сладковатый запах пролитой крови.

Боясь поверить в чудесное спасение, несостоявшаяся лепешка приоткрыла глаза.

Спасенную тушку держали крепко, уверенно и абсолютно безразлично. Над головой нависало лицо. Холодное, словно высеченное из побледневшего от времени мрамора, полностью лишенное малейших признаков мягкости, сочувствия или человеческого тепла. Аристократичные, хищные скулы. Тонкие, плотно сжатые бескровные губы. Упрямый, волевой подбородок.

Эту суровую, брутальную эстетику безжалостно рушила — или, наоборот, доводила до некоего извращенного идеала — сложная вязь застарелых шрамов. Белесые рубцы причудливо пересекали левую щеку, глубоко уходили под глаз, терялись в линии роста волос. Настоящая, детальная карта чужих ошибок и пережитых смертельных битв, намертво впечатанная в бледную кожу. Длинные, пепельно-седые пряди небрежно трепал стылый ветер.

Но больше всего пугали глаза. Радужка цвета вымороженного зимнего льда. Взгляд смотрел сквозь спасенную девушку. Ни грамма удивления, ни капли интереса. Только глухая, тысячелетняя усталость и ледяной, расчетливый прагматизм профессионального наемника, которому опять помешали работать.

Незнакомец держал Аду на весу легко, играючи, словно законы физики для этого закованного в броню гиганта работали по отдельному, льготному тарифу.

Шок начал медленно отступать, нехотя уступая место конской дозе адреналина. Попытавшись сообразить, какими словами благодарят хмурых спасителей в таких нетипичных ситуациях, девушка скосила взгляд за покрытое шипами плечо воина.

Слова искренней благодарности моментально застряли в горле колючим комом. Желудок сделал очередной, крайне болезненный кульбит. Чудо внезапного спасения стремительно меркло на фоне окружающей действительности.

Место экстренной посадки оказалось самым эпицентром локального апокалипсиса. Колоссальная площадь напоминала промышленную бойню, где внезапно сошли с ума все сотрудники. Брусчатка полностью скрывалась под скользким, чавкающим багровым ковром. Кровь скапливалась в глубоких лужах, цвет которых предательски отдавал черным мазутом.

Повсюду валялись истерзанные, варварски выпотрошенные останки. Местные жители, облаченные в странные многослойные лохмотья и куски рваных доспехов, теперь представляли собой лишь жуткие декорации для состоявшейся резни. Оторванные конечности, блестящие в полумраке внутренности, раздробленные в труху кости, переломанные древки копий.

Но самое худшее было не на земле. Самое худшее стояло на ногах. Творцы этого кошмара никуда не ушли. Монстры просто взяли небольшую тактическую паузу, с интересом разглядывая новую, свалившуюся прямо с небес дичь.

Зрелище откровенно оскорбляло эволюцию, здравый смысл и хрупкую человеческую психику. Твари напоминали кентавров, рожденных в глубоком наркотическом бреду сумасшедшего энтомолога-мизантропа.

Нижняя часть каждого существа — исполинский паук. Габаритами эта мерзость не уступала хорошему микроавтобусу. Вздутое, пульсирующее брюшко покрывала жесткая, похожая на толстую металлическую проволоку черная щетина. Восемь суставчатых, закованных в прочный природный хитин лап заканчивались бритвенно-острыми когтями. Чудовища нетерпеливо переступали с лапы на лапу, и когти противно, до мурашек по спине, скрежетали по граниту, высекая снопы искр.

Настоящий, леденящий душу ужас начинался выше. Оттуда, где у нормального, уважающего себя членистоногого должна располагаться голова, рос мощный, покрытый бугристыми наростами гуманоидный торс. Искаженные морды представляли собой отвратительную, тошнотворную мешанину из черных фасеточных глаз и щелкающих, капающих едкой слизью жвал. Длинные, неестественно вывернутые когтистые руки сжимали ржавые, зазубренные тесаки размером с рельсу.

Арахнидо-кентавры. Другого, более подходящего слова уставший мозг кулинара подобрать не сумел.

Монстров вокруг собралось много. Несколько десятков. Они обступали крошечный пятачок земли плотным, многослойным кольцом, надежно отрезая любые пути к потенциальному отступлению. В воздухе стояла густая, почти осязаемая вонь парализующего аммиачного яда, гнилого мяса и вскрытых кишок.

Один из уродливых ублюдков, явно превосходящий своих сородичей габаритами, угрожающе подался вперед. Хитиновый панцирь твари отливал багровым глянцем, а вдоль горбатой спины тянулся отвратительный шипастый гребень.

Вожак стаи яростно зашипел. Раздвоенная челюсть широко раздвинулась, обнажая ряды иглоподобных зубов. Густая зеленоватая слюна сорвалась вниз и, ударившись о камень, с шипением проела в нем глубокую дымящуюся воронку. Тварь вскинула массивные руки с тесаками и набрала в гротескную, покрытую язвами грудь воздуха.

Голос прозвучал так, словно ведро ржавых гвоздей перемалывали в промышленном блендере. Скрежещущий, ломаный звук каким-то непостижимым образом сложился во вполне понятные слова. Трансляция чужого диалекта прямо в сознание пугала ничуть не меньше, чем внешний вид оратора.

— Мы сожрали этот мир! — проревел арахнид. Жуткое эхо многократно отразилось от высоких готических шпилей, заставив вибрировать воздух. — Мы уничтожили всех до единого! Растоптали их жалкое мясо и выпили их кровь! Никто не смеет бросать нам вызов. Ну и кто ты такой, ничтожный кусок плоти, чтобы стоять у нас на пути⁈ Кто ты такой, Виктор Крид⁈

На залитой черной кровью площади повисла тяжелая, звенящая тишина. Сюрреализм происходящего достиг той критической, невозвратной отметки, когда сознание просто отказывается обрабатывать входящие данные и выдает ошибку системы.

Ветер уныло завывал в разбитых арках соборов. Пауки замерли, искренне наслаждаясь моментом своего триумфального превосходства.

Ада перестала дышать. Шестеренки в голове со скрипом провернулись вхолостую и намертво заклинили. Готический разрушенный город. Кровавая мясорубка. Гигантские пауки-мутанты, толкающие пафосные речи на чистом, мать его, русском языке. И этот суровый, шрамованный гигант, без видимых усилий держащий спасаемую на руках.

Вся эта картина категорически, фундаментально не монтировалась с недавним заказом на три порции салата «Цезарь» и безрадостной перспективой ехать в холодной омской маршрутке. Защитные механизмы психики громко щелкнули, сбросили настройки до заводских и выдали единственную реакцию, способную спасти рассудок от полного распада. Мозг решил уцепиться за единственную знакомую деталь в этом театре абсурда.

Девушка судорожно, до побеления суставов, вцепилась озябшими пальцами в ремни кожаной портупеи на груди спасителя. Куртка все еще пахла кондитерским ванилином, а от металла доспехов несло чужой, страшной смертью.

Медленно, словно находясь под действием мощнейшей анестезии, повар задрала голову. Остекленевший, безумный взгляд уперся в спокойное как скала, изрубцованное лицо.

Бледные губы мелко задрожали. Ада сглотнула вязкую слюну и, проглатывая слоги, прохрипела тихим, срывающимся шепотом:

— Подождите… Вы… Вас что… Витя зовут?

Заданный вопрос прозвучал настолько обыденно, нелепо и по-бытовому глупо на фоне разворачивающегося конца света, что контраст резал слух хлеще любого истошного вопля.

Вот только хитиновым ублюдкам было глубоко наплевать на лингвистические потрясения незваной гостьи. Пауки-мутанты не страдали любовью к театральным паузам, долгим знакомствам и тонкостям человеческих имен.