На сланцевую поверхность легли остальные стейки. Камень шипел, плевался соком, отбивные скворчали. Ада орудовала двумя длинными палочками, словно большими пинцетами. Прижимала края кусков к плите, следила за каждым миллиметром.

Глаза горели азартом. Движения стали хищными и четкими, выверенными годами запар в общепите. Повар контролировала температуру, слегка сдвигая поленья носком ботинка. Ловила момент правильной корочки. Серая пудра инфернальной соли вытягивала наружу лишнюю влагу, позволяя специям проникать вглубь волокон.

— Смотри, — вслух комментировала процесс Ада, поддерживая рабочий ритм. — Главное — вовремя запечатать сок. Делаем шоковую обжарку с двух сторон. Задаем плотную корку, чтобы внутри мякоть томилась в собственном бульоне.

Быстрый переворот. На поверхности стейка блеснула хрустящая, золотисто-багровая броня из запекшихся специй. Выглядело это так, что можно было проглотить язык без дегустации. Мясо пружинило под палочками, доказывая, что внутри мякоть осталась нежной.

Проводник наблюдал за суетой смертной девчонки, не шевелясь. В пустом, выжженном разуме ветерана творилось что-то странное и давно забытое. Аромат жареного мяса с пряностями проникал сквозь прорези шлема. Запах бесцеремонно бил по мертвым рецепторам, грубо дергал за ниточки памяти, заваленные тоннами кровавых веков.

В горле наемника резко пересохло. Рот наполнился тягучей слюной. Желудок, привыкший безропотно переваривать сухую труху, горькие коренья и сырые жилы, вдруг возмущенно заурчал. Утроба властно требовала горячей жратвы.

Наконец, Ада сняла стейки с плиты, уложив их на чистый лист папоротника для «отдыха». Мясо должно было полежать пару минут в тепле, чтобы соки успокоились и равномерно разошлись. Иначе при первом же укусе вся влага просто вытечет на камни, оставив сухую подошву.

Выждав время, сибирячка подцепила самый красивый, ровный ломоть, проткнув его костяным ножом. Слегка подула на дымящуюся корочку, сбивая жар. Развернулась к застывшему гиганту и уверенно протянула угощение.

— Стейк из дикой виверны, прожарка медиум. Фирменный рецепт от заведения. Угощайся, шеф, — с дерзкой ухмылкой произнесла Ада. — Только осторожно, сок горячий.

Наемник медленно протянул закованную в металл руку. Пальцы в толстой перчатке казались неповоротливыми, но кусок рыцарь взял на удивление аккуратно. Темный страж тысячелетиями ел исключительно ради поддержания сил. Вкус не имел значения. Жратва была обычным топливом, дровами для вечно воюющего организма.

Гигант поднес кусок к лицу. Остановился на долю секунды, словно сомневаясь, стоит ли ломать суровый аскетизм. А затем откусил половину одним движением мощных челюстей.

Время вокруг костра остановилось.

Зубы пробили тонкую пряную корочку. В ту же секунду на язык хлынул горячий, густой мясной бульон. Баланс кристально чистой соли подчеркнул мощный вкус плоти, убрав всю жесткость. Синяя трава отработала на все сто — ни малейшего намека на гниль или ржавчину. Только густой аромат дыма и розмарина. А следом ударил фиолетовый корень. Острота не обжигала до слез. Она мягко, но настойчиво согревала небо, заставляя стылую кровь быстрее бежать по венам.

Вкус оказался настолько мощным, что бессмертный перестал жевать.

Мясо буквально таяло во рту, оставаясь розовым внутри. Но дело было даже не в правильной прожарке или удачных специях. Главным ингредиентом этого блюда оказалось то, чего наемник не пробовал очень давно. Вкус заботы. Вкус нормальной человеческой жизни, где люди сидят у огня, делят еду и говорят о пустяках, не ожидая ножа в спину.

В пустых, ледяных глазах воина на мгновение мелькнуло нечто странное. Многовековой лед дал трещину. Глубоко внутри шевельнулось болезненное воспоминание. О том далеком времени, когда он не был ходячей машиной для убийств, привязанной к контракту. О времени, когда еда приносила настоящую радость, а мир не состоял из одной лишь серой золы и оторванных конечностей. Запах костра и жареного мяса вернул ветерана в ту эпоху, когда он сидел у такого же огня со своими братьями по оружию, и они смеялись, не думая о завтрашней смерти.

Сдержанность древнего аристократа, наработанная столетиями медитаций на трупах, треснула по швам. Забыв про манеры, гигант заработал челюстями, уничтожая остатки стейка с первобытной скоростью. Сок тек по жесткому подбородку, капал на поцарапанный нагрудник, но ветерану было плевать. Спаситель жрал так, словно всю свою бесконечную жизнь просидел в карцере на воде.

Ада стояла рядом, уперев руки в бока, и с замиранием сердца ждала вердикта. Для повара нет ничего страшнее хмурого гостя.

Расправившись с порцией за несколько секунд, проводник тяжело сглотнул. Провел тыльной стороной латной перчатки по губам, слизывая каплю пряного бульона. Взгляд наемника опустился на костер, где уютно догорали сухие ветки. Пламя отражалось в темных зрачках, плясало на помятом металле брони. Затем тяжелый взор медленно переполз на Аду.

Молчание затягивалось. Сибирячка начала нервно покусывать нижнюю губу, прикидывая, не переборщила ли с острым корнем. Или недосолила?

— В твоем… Омске… — голос гиганта прозвучал все еще хрипло, со скрежетом. Но сквозь ржавчину веков пробилась совершенно непривычная, человеческая теплота. — Все так готовят?

Ада с облегчением выдохнула, расплываясь в широкой, искренней улыбке. Плечи расправились, усталость как рукой сняло. Это была абсолютная победа. Высший балл от самого опасного критика в двух мирах.

— Только лучшие, Витя, — гордо заявила землянка. Деловито поправила грязный воротник толстовки, словно это был белоснежный китель мишленовского ресторана. — Только лучшие.

Крид коротко, отрывисто хмыкнул. Этот булькающий звук в груди наемника, видимо, заменял ему давно забытый смех. Бессмертный мечник кивнул на оставшуюся гору сырого мраморного мяса, дожидающуюся своей очереди на соседнем камне. Тон был ровный, но не терпящий возражений.

— Пожарь еще.

Утро в Бездне — понятие сугубо философское. Никакого тебе румяного рассвета, жизнеутверждающего щебетания птах или ласковых солнечных лучей. Просто в какой-то момент кромешная, давящая на глазные яблоки чернота над головой нехотя полиняла. Небесный свод приобрел оттенок застиранной больничной простыни, которую старательно вымочили в грязной луже, а потом забыли выжать.

Новый цикл выживания начался с жесточайшей расплаты за вчерашний кулинарный триумф.

Мраморная вырезка виверны зашла великолепно. Однако фиолетовый инфернальный корень, щедро добавленный для пикантности, оказался крайне злопамятной ботаникой. Жгучая эфирная острота, так приятно согревавшая кровь накануне, к утру превратила ротовую полость Ады в пылающий филиал раскалённой пустыни.

Горло саднило так, словно сибирячка всю ночь тайком жевала крупнозернистую наждачную бумагу, обильно запивая битым стеклом. Язык распух, намертво прилип к пересохшему нёбу и категорически отказывался ворочаться. Девушка с кряхтением поднялась с холодной земли. Мышцы нещадно ныли после ночевки на жестких камнях. Судорожно пошарив по карманам грязной толстовки, бывший су-шеф выудила свою походную пластиковую бутылку.

Пластик издевательски хрустнул в сжатых пальцах. Пусто. Ни единой жалкой капли конденсата. Вчерашний остаток влаги безжалостно ушёл на то, чтобы хоть как-то промыть ссадины.

Ада обречённо потрясла тару перед лицом. Сушняк стоял такой, что хотелось упасть на четвереньки и слизывать инфернальную росу с валунов. Если бы вода в этом проклятом месте вообще существовала как класс.

Наёмник обнаружился неподалёку, на границе остывшего лагеря. Мрачный страж стоял абсолютно неподвижно, опираясь закованными в латные перчатки руками на эфес воткнутого в пепел двуручника. Спал этот тысячелетний ходячий арсенал, уходил в боевой транс или просто всю ночь гипнотизировал тьму — оставалось величайшей загадкой. Доспехи покрылись тонким слоем серой пыли, делая воина похожим на забытую статую жестокого божества.