Омская слякоть — субстанция мстительная, живая и откровенно злобная. Это не просто уличная грязь, перемешанная со снегом. Это концентрированная тоска спальных районов, щедро сдобренная химическими реагентами и подмерзающим ноябрьским дождем. Ада месила эту хлюпающую серую кашу тяжелыми рабочими ботинками, искренне ненавидя каждую лужу на своем пути.

Двенадцать часов. Ровно половина суток прошла в филиале преисподней, которую кто-то по чудовищному недоразумению назвал кухней ресторана. Воздух там давно превратился в плотный, маслянистый кисель. Дышать приходилось густой смесью испарений старого фритюра, горелого лука, чесночного маринада и чьих-то разбитых надежд на нормальную жизнь. Шеф-повар сегодня орал так, будто от степени прожарки говяжьих стейков зависела дальнейшая судьба мироздания, а не жалкие чаевые официантов.

Ноги гудели. Термин «гудели» совершенно не отражал масштаба катастрофы. Нижние конечности превратились в два пульсирующих сгустка агонии, налитых раскаленным свинцом. Мышцы спины стянуло жестким, невидимым корсетом, а под лопатками словно методично проворачивали заржавевший штык. Хотелось просто лечь на мокрый асфальт и позволить бродячим собакам растащить бренное тело на сувениры.

Дешевая синтетическая куртка кое-как спасала от пронизывающего ветра, но совершенно не защищала от самой Ады. Девушка пахла. Благоухала. Смердела. Въедливый, тошнотворно-сладкий аромат копеечного кондитерского ванилина намертво впитался в волосы, въелся в поры кожи, пролез под ногти. Казалось, поскреби уставшую повариху ножом — и посыплется белая пудра пополам с приправой для гриля. Этот специфический кулинарный парфюм не брало ни одно мыло в мире, даже суровое хозяйственное.

Улица встречала пустотой и промозглой сыростью. Тусклые уличные фонари выхватывали из темноты кривые ветки деревьев, подозрительно похожие на скрюченные артритом пальцы мертвецов. В голове билась единственная, пульсирующая набатом мысль. Дойти. Доползти до крошечной съемной однушки. Стянуть провонявшую специями броню из джинсов и толстовки. Закутаться в колючий, бьющий током шерстяной плед и влить в себя ведро обжигающего, черного как нефть чая. Без сахара. И упаси вселенная — без малейшего намека на ваниль.

Перекресток выглядел совершенно вымершим. Светофор устало моргнул желтым, затем переключился на спасительный зеленый. Девушка плотнее запахнула воротник, прячась от ледяного сквозняка, и ступила на стертую зебру разметки. Первый шаг дался тяжело. Второй — чуть легче.

А затем реальность треснула по швам.

Звук разорвал барабанные перепонки раньше, чем уставший мозг успел зафиксировать смертельную угрозу. Мерзкий, надрывный визг стирающейся о мокрый асфальт лысой резины. Скрежет тяжелого металла, категорически не справляющегося с законами физики.

Ада резко повернула голову. Из серой пелены моросящего дождя вынырнула массивная, хромированная морда грузовика. Многотонная стальная туша потеряла управление на подлой ледяной корке и теперь неслась прямо на одинокую, застывшую фигуру.

Ослепительный, мертвенно-белый свет галогеновых фар ударил по глазам. Сетчатку обожгло огнем. Вспышка безжалостно стерла очертания панельных домов, рекламных щитов и самого перекрестка, оставляя лишь два колоссальных белых солнца, несущихся прямо в лицо.

Время превратилось в густую, тягучую патоку. Адреналин ударил в кровь, однако тело наотрез отказалось подчиняться панике. Бежать было некуда. Прыгать на скользком льду — бессмысленно. Вместо животного ужаса в голове мелькнула кристально ясная, до идиотизма бытовая мысль: «Черт. Я ведь так и не отмыла ту проклятую сковородку от жженой карамели. Шеф завтра сожрет с потрохами».

Инстинкты сработали жалко и максимально предсказуемо. Девушка крепко зажмурилась, до цветных кругов под веками. Вскинула руки, пытаясь наивно закрыться от неизбежного кинетического удара, который должен был раздробить хрупкие кости, смять мягкую плоть и превратить уставшего кулинара в сухую сводку дорожно-транспортных происшествий.

Ожидание финальной боли растянулось на целую вечность. Но сокрушительного удара бампером не последовало.

Визг тормозов не завершился влажным грохотом сминаемого тела. Звук просто исчез. Схлопнулся. Будто невидимый режиссер грубо выдернул шнур из розетки, вырубив трансляцию унылой омской ночи.

Пропал резкий запах бензинового выхлопа. Исчезла ледяная слякоть под подошвами кроссовок. Ощущение твердой, надежной опоры растворилось без следа, оставив после себя лишь сосущую пустоту в желудке. Свет фар погас, сменившись непроницаемым, колючим мраком, который тут же разорвался воющим, свирепым потоком ледяного воздуха.

Ада поняла, что падает.

Сердце подпрыгнуло к самым гландам, забив безумную тревогу. Судорожный вдох наполнил легкие чужим, незнакомым воздухом. Никакой привычной городской сырости. Только сухой, пронзительный холод, привкус старой пыли и металлической гари.

Глаза распахнулись сами собой, игнорируя попытки зажмуриться. Зрачки расширились от первобытного, парализующего ужаса. Привычный мир перестал существовать. Сибирь осталась где-то в другой, недосягаемой вселенной. Вокруг бушевал настоящий ураган, рвущий синтетическую одежду с такой яростью, словно пытался содрать куртку вместе с эпидермисом.

Над головой простиралось бесконечное, абсолютно мертвое небо. Цветом этот небосвод напоминал сожженную бумагу — серый, равнодушный, усыпанный крупными хлопьями черного пепла. Ни звезд. Ни облаков. Ни луны. Только бездонная утроба небесного крематория, щедро посыпающая прахом все живое.

Настоящий, неподдельный кошмар разворачивался внизу. Земля стремительно приближалась. Точнее, это была не земля в привычном понимании. Навстречу летел колоссальный, подавляющий своей мрачной монументальностью город. Архитектурный бред гениального безумца, целиком высеченный из черного, пористого базальта.

Лес острых, как хирургические скальпели, шпилей пронзал пепельную дымку, словно копья, выставленные в ожидании небесного десанта. Величественные соборы с проваленными куполами щетинились массивными аркбутанами, похожими на торчащие ребра исполинских, давно истлевших скелетов.

Город выглядел не просто древним. Мегаполис казался безнадежно больным и давно покинутым нормальными существами. Провалы узких стрельчатых окон зияли абсолютной пустотой. Разбитые витражи скалились острыми цветными осколками, напоминая выбитые зубы в гниющей пасти. По краям массивных покатых крыш притаились статуи горгулий — искаженные злобой крылатые каменные твари, чьи морды застыли в безмолвном, издевательском хохоте.

Скорость падения стремительно нарастала. Ветер плотной стеной бил в лицо, закладывал уши, безжалостно вырывая из груди драгоценный кислород. Из пересохшего горла вырвался истошный, захлебывающийся крик. Ада орала так, как кричит человек, внезапно осознавший абсолютную, математически точную неотвратимость своего скорого конца.

Широкая центральная площадь, щедро вымощенная массивными гранитными плитами, неслась навстречу подобно наковальне. Трещины на древней брусчатке становились пугающе четкими. Камни жаждали свежей крови. Девушка снова зажмурилась, сжалась в тугой комок, инстинктивно подтянув дрожащие колени к подбородку. Смерть. Сейчас будет смерть. Всмятку. Разлетится, как яйцо, брошенное с размаху об чугунную сковороду.

Оставались считанные десятки метров. Доли секунды до превращения в невыразительную кровавую кляксу на историческом памятнике.

И тут бессердечная гравитация получила звонкую пощечину.

Встреча с твердым камнем грубо отменилась. Свободное падение оборвалось не тошнотворным хрустом ломающихся позвонков, а резким, невероятно властным рывком. Чьи-то руки — твердые как стальные двутавровые балки, облаченные в жесткую потертую кожу и металл — выхватили падающее тело прямо из воздуха.