Он приготовился выстрелить. Глаза его отца не дрогнули, грудь не вздымалась. Он стоял неподвижно и внимательно, с этой легкой, непостижимой и отстраненной улыбкой на лице.

Кристофер закрыл глаза, тихо выдохнул и медленно переместил палец на спусковой крючок. Он коснулся его, чувствуя под пальцем холодный металл. Вот он, готов, и правосудие ждало так много лет — слишком много лет. Его мать бросили в реку гнить в безымянной могиле, растерзанную при жизни и после смерти. Он не мог убить ее во второй раз: он должен был выстрелить.

Холодный пот выступил на его лбу и на коже. Леопольд молчал. В его глазах пылал тот самый необъяснимый блеск, который убил Марту.

(Ты должен это сделать, Кристофер.)

Он ослабил хватку на оружии, и его рука показалась ему невыносимо тяжелой. Что он делал? Почему он не нажимает на этот гребаный курок?

«Боже мой».

Его сердце бешено колотилось, но почему? А в его пальце — в его правосудии — оставалось всё меньше и меньше силы.

«Боже мой».

Пот заливал глаза, холод покрывал кожу. И сердце, и дыхание. И его ускользающие эмоции, разрушительные и агрессивные, струящиеся по его венам — крови сына шлюхи.

(Стреляй, Кристофер. Стреляй. Стреляй! Стреляй!)

«Я не могу этого сделать».

Он всё еще смотрел на своего отца, а отец всё еще смотрел на него. И он молча признался себе, что не может застрелить этого человека. Он был в отчаянии, но больше всего он был поражен — поражен тем, что нашел монстра под своей кроватью. Он не верил в него; а потом столкнулся с ним. Он чувствовал страх, конечно, и муку. Но больше всего — изумление, потому что этот монстр существовал, и он настиг его.

«Я не могу этого сделать».

Пять коротких слов, настолько коротких, что их словно и не было. И всё же они прозвучали — забавно, не так ли? — пять маленьких слов, и всё было кончено.

«Прости меня, мамочка».

Он опустил руку. Тяжелую, лишенную гнева и жизни. Со своим бесполезным грузом его рука беззвучно упала вдоль туловища, и пистолет отягощал ладонь. Его плечи поникли. Он стал ниже, худее, меньше, чем когда-либо чувствовал себя за последние десятилетия.

(Отдохни, Кристофер. Теперь всё кончено.)

Он склонил голову, и влажный жар заполнил его глаза. Он не осознал этого сразу, даже когда слезы начали катиться по его щекам. И всё же это был незабываемый ритуал, хотя им он был почти забыт. Древний и вечный ритуал.

Прошла минута, затем вторая.

Затем Леопольд положил руку на голову Кристофера и притянул его к себе. Их виски соприкоснулись.

— Ты думал, что это будет легко, сын мой? — спросил он нежным шепотом. — Ты думал, что легко посмотреть человеку в лицо и убить его? — Его пальцы слегка пошевелились на опущенной голове Кристофера, с намеком на ласку, которую отец дарит пятилетнему ребенку.

Кристофер не ответил и закрыл глаза рукой. Пистолет выпал из его другой руки и с глухим стуком приземлился на ковер кабинета. Он плакал без единого звука.

Несколько мгновений спустя Леопольд наконец убрал руку и сделал шаг назад.

— Что ж, — произнес он без всяких эмоций. Теперь в его голосе звучал только холод. Игра была окончена раз и навсегда. — Если больше ничего нет, Кристофер, то у меня сейчас есть кое-какие дела. — Он отвернулся от него и подошел к двери. В его шагах сквозила спокойная поступь победителя. Он невозмутимо повернул ключ и открыл дверь. Звук его шагов затихал по мере того, как он удалялся по пустому коридору.

Кристофер не поднимал глаз. Впервые за много лет его глаза жгли непрошеные слезы, которые катились по лицу и ласкали кожу. Это вернуло его к тому самому неизбежному моменту, которого он страшился больше всего.

Моменту, когда ему пришлось встретиться с самим собой.

Он держал руку на глазах, всхлипывая и втягивая воздух в самые глубины своей души. Секунды оттикали на часах в кабинете — они не остановились; ничто вокруг него не остановилось — но Кристофер не мог пошевелиться, застыв в этом времени, казавшемся бесконечным.

«О, мамочка. Я должен был умереть еще тогда. — Он поднял лицо к небу — к потолку — в позе, которая была так типична для него в солнечные дни, когда лучи солнца придавали ему сил. Теперь лишь слезы медленно текли вниз, увлажняя его кожу, шею, шейный платок. — Ты была права, мамочка. Ты всегда была права. А сегодня… сегодня я убил тебя… еще раз».

Он вытер лицо рукой, вытирая нос тыльной стороной ладони, словно вернувшийся к жизни ребенок внутри него. Сколько минут прошло? Десять? Сто? Но какое это теперь имело значение? Больше некуда было спешить, больше не было никакой цели. Он огляделся вокруг и посмотрел на этот кабинет, так похожий на его собственный, вплоть до запаха — смеси алкоголя, чернил и старых документов, а может, даже неуловимого аромата трубочного табака. Пистолет лежал у его ног, но он не стал его поднимать. Он поднял руки и уставился на свои ладони. Всё еще пораженный, всё еще неверящий. Эти его руки не дрожали, но даже они предали его.

Он опустил голову. Ссутулившись, он направился к двери. Он прошел по длинным коридорам и оказался снаружи, словно во сне, а затем сел в свой экипаж, даже не осознав, как он туда забрался. Он дернул поводья, и лошадь тронулась, унося его душу, словно жалкий Харон. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Его чувства больше не принадлежали ему. Шок для его тела стал физическим прежде, чем ментальным, и его прерывистое дыхание вводило его в оцепенение, пока сердце качало ровный поток неразумной, безумной крови.

В этом возбужденном состоянии он успокоился не сразу, а лишь очень медленно, мало-помалу, на свежем вечернем воздухе. Он ехал по пустынным дорогам, не узнавая их, взад-вперед, по кругу, без всякой логики. Ему бы хотелось, чтобы с ним был Базил; ему бы хотелось скакать под луной, прижавшись к Базилу, наперегонки с ночью — и, возможно, проигрывая, но вместе с ним.

«Что теперь?»

Лунный свет придавал миру холодную, мрачную бледность, а далекие звуки были непонятны и незнакомы. Ребенок бы испугался и стал искать место, где можно спрятаться — маленькое тайное место, где он мог бы дождаться успокаивающего света дня.

«Я уеду, как и планировал».

Какую катастрофу он устроил. Мало того, что он не убил отца, он еще и разорил большинство фермеров в округе.

«Терпение. Я уж точно не смогу расплатиться с ними всеми сам».

Сможет ли?

«Может быть. Может быть, я смогу им заплатить, но не отсюда. Я должен уехать. Если Мэттью вмешается, и Дэниел ему поможет, и я…»

Он осознал, что находится на пути к дому из красного кирпича. Он был почти у цели — возможно, менее чем в полумиле.

«Так будет правильно, — сказал он себе. — Анна заслуживает того, чтобы я с ней попрощался. По иронии судьбы, единственной, кто поплатился за мою нелепую месть, оказалась она».

Он проехал мимо дома с привидениями и добрался до аллеи с липами. Он медленно поехал по ней, остановив экипаж поодаль. Было очень поздно; Анна и дети наверняка уже спали.

Он вышел из экипажа и приблизился к дому. Кто-то, должно быть, не спал; в окне кухни горел свет. Он подошел к окну, остановившись сбоку, прижавшись спиной к стене, как вор или ребенок, играющий в прятки. Он заглянул внутрь, и его сердце сжалось от боли.

Его жена. Это была его жена.

Она сидела за столом, склонившись над куклой — той самой куклой, которую он сам же и разбил, и он с болью признался в этом. Анна держала в руке пинцет и аккуратно склеивала кусочки, отвалившиеся от этого фарфорового личика. В коробке на столе лежали разрозненные фрагменты того, что когда-то было целым. Большая часть работы, казалось, была закончена; остались только самые мелкие осколки, и Анна собирала их с любовной точностью. Она была серьезна и сосредоточенна, и что-то бормотала, едва шевеля губами. «Она разговаривает с куклой», — понял Кристофер, и на его губах появилась слабая улыбка.