— Энтони, — начал он. «Тебе нужен этот урок, приятель. Ты никогда не должен никому доверять — никогда». Говорил ли он ему об этом, подумалось ему сейчас? Он не помнил. Может, и нет. — Энтони, — повторил он, опустив взгляд и приложив руку к лбу. Он помолчал мгновение, затем горько усмехнулся. — Энтони, — сказал он, — я забыл кое-что тебе отдать.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал маленький мешочек из черной ткани размером примерно три на четыре дюйма, который протянул мальчику.

— Что это, Кристофер? — Энтони открыл мешочек и улыбнулся. Потому что узнал колоду крапленых карт, с помощью которой зять учил его жульничать.

— Думаю, это тебе пригодится, — пробормотал Кристофер. — Но держи их в тайне, — добавил он спустя мгновение, прочистив горло, — и не делись нашими секретами ни с кем, кроме людей, достойных доверия.

«И помни меня, если сможешь».

— Хорошо, — ответил мальчик.

«Прощай, Энтони».

Они молча сели в экипаж, и лошади тяжело тронулись с места; кучер хлопал вожжами по их спинам.

Довольно долго никто из них не произносил ни слова; затем Кристофер одарил её отстраненной улыбкой.

— Ты победила меня, Анна, — признал он. — Многие пытались, но в итоге это удалось лишь тебе.

Анна ничего не ответила. Кристофер сам сильно удивился тому, что у него не хватило духу разочаровать Энтони. С другой стороны, она удивилась ничуть; она уже давно это поняла, причем очень давно.

— Полагаю, теперь ты меня бросишь, — продолжил Кристофер, словно констатируя факт неизбежный, но, к счастью, неважный.

(Ты ведь бросишь его, правда, Анна?)

Она не отрывала взгляда от окна экипажа. Вид улиц и лавок вскоре сменился сельским пейзажем со столь знакомыми и понятными красками. Время шло незаметно, пока она покачивалась в такт движению кареты, то резкому, то убаюкивающему, по пути к дому.

— Ты ведь не любишь меня, Кристофер? — спросила она его, словно очнувшись. — Ты говорил мне об этом много раз.

Муж повернул голову к окну.

— Я не люблю тебя, — отстраненно повторил он.

«Тогда зачем мы здесь? — с тоской подумала она. Она посмотрела на мужа, который по странной, ироничной смене ролей теперь смотрел на пейзаж за окном. — Почему мы вместе? Что связывает нас, кроме того дурацкого стакана лимонада? Что? Что? Что?..»

Она внезапно перестала дышать; её словно ударило молнией, она почувствовала себя обожженной, ослепленной — и в один миг прозревшей. В горле пересохло, взгляд остекленел. «Ничего, Кристофер, нас ничего не связывает, — поняла она, и всё сложилось воедино и прояснилось в её голове. — Нас ничего не связывает, но кое-что нас разделило — причем очень четко, вызвав худший кризис в нашем браке и толкнув тебя попросить меня — приказать мне — заняться с тобой любовью». Она почувствовала, как её сердце упало с глухим, бесполезным стуком, похожим на звук срезаемой травинки. Тошнота в груди, в желудке, в голове. Тошнота и боль в каждой клеточке тела. Она посмотрела на мужа так, как никогда раньше не смотрела. «Кристофер, не хочешь рассказать мне, что за ребенок упоминался в том письме?»

Она отвела от него взгляд и посмотрела в окно.

(Но твои глаза ничего не видят, не так ли, Анна? Теперь они видят лишь тьму.)

Она позволила своему разуму соединить осколки истории, которая начала обретать всё больше смысла, пока её сердце билось в диких скачках, а в голове эхом отдавались воспоминания о криках и плаче.

«Позволь рассказать тебе сказку, Кристофер. О, я знаю, что сказки, которые я сочиняю, кажутся тебе глупыми, но эта такой не будет, вот увидишь. Она о некоей Марте, соблазненной Л., от которого она забеременела. Допустим, у нее не случился выкидыш, и этого ребенка — с голубыми глазами, точь-в-точь как у тебя, — все считают законным сыном Марка Девенпорта».

(Теперь всё ясно, Анна?)

«Что случилось, Кристофер? Что-то ужасное, что-то, что дало тебе право топтать невинных?»

Она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы заглушить горечь воздуха и обжигающий жар.

«Я не должна стошнить. Не должна».

Она закрыла глаза и снова и снова сглатывала пустую слюну.

«Ты явился сюда ради мести, не так ли, Кристофер? Тот контракт — та афера — предназначены для твоего отца, Л., человека, который понял, что такое жизнь, лишь когда увидел твою мать».

Может, она ошибалась; может, в её логике был изъян. И всё же почему всё сходилось так складно, так идеально?

«Кто такой Л., Кристофер?»

Но она уже знала. Потому что если и было что-то необъяснимое — по крайней мере, необъяснимое до этого самого момента, — так это то, почему Кристофер вообще захотел на ней жениться. Ведь их ничто не связывало, кроме Л.

«Л. — вот причина, по которой я оказалась втянута в эту историю, не так ли, мой муж?»

«Л. — то есть Леопольд».

«А Дэниел — твой брат».

Её дыхание стало поверхностным. Она затолкала подступающие рыдания обратно вглубь души, но они неизбежно вернутся.

«Когда ты узнал о моей помолвке с Дэниелом, Кристофер? Я предполагала, что ты узнал об этом уже после того июльского дня, и совсем не связывала это с изнасилованием. Но неужели ты узнал об этом сразу же? — Она прикрыла рукой широко открытые глаза и смотрела на мир сквозь пальцы. Но остался ли вообще мир, на который стоило смотреть? — Ты сказал кое-что после того, как изнасиловал меня — помнишь? Ты говорил о моем воображаемом женихе там, на траве, пока я едва могла стоять на ногах, а я — Боже, какая же я дура, — сочла это лишь предположением. Но дело было не в этом, правда, мой муж? Кто-то рассказал тебе обо мне и Дэниеле, и ты решил, что в тот день сможешь отнять меня у него».

Она не видела ни мира, ни красок. Она закрыла глаза.

«В довершение всего, как это ни иронично, мы даже не были помолвлены. Если бы ты спросил меня, ничего этого бы не случилось. Я могла бы сказать тебе это прямо сейчас, — подумала она, открывая глаза и глядя на его профиль. — Ты был бы счастлив, ведь для тебя главное — чтобы я не вернулась к нему. Но знаешь что? Я ничего тебе не скажу. Думай и дальше, что я люблю его: моя гордость, униженная тысячами способов, убережет меня хотя бы от этого последнего удара». Она сдержала слезы.

Какой же наивной она была. Наивной? О нет, идиоткой. Безумной. Ведь даже прошлой ночью, в его объятиях, она думала…

«О, но теперь всё так ясно».

Сколько еще оставалось ехать? Дорога казалась такой долгой, такой медленной и бесконечной. И почему эта карета была такой тесной, а её муж — таким огромным, и почему он занимал так много места? И почему его колени были так близко к её?

«Я должна предупредить Дэниела, — поняла она. — Я должна рассказать ему прежде, чем ты его уничтожишь. Бедный Кристофер, твоя месть провалится; ты не получишь того, чего хочешь. — Она молчала, позволяя тряске кареты укачивать её, потрясенную. — Всё, чего я хочу — это забыть».

Она была уверена, что не запомнит ничего об этой поездке. Путь по дорогам казался сном, пока на горизонте не показались тихие холмы Кокстона.

— Да, я уйду от тебя, Кристофер.

Её голос звучал твердо и ясно, и она произнесла эти слова без единой запинки. Муж одарил её холодным, невозмутимым взглядом.

Какой же дурой она была.

— Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни и из жизни моей семьи, — бесстрастно произнесла она. — Я больше никогда не желаю тебя видеть.

«Дэниел в отъезде, — написала Анна в своем дневнике. — Люси сказала мне, что он не вернется еще дня четыре или пять, и это поистине ужасно. Я не знаю, как связаться с ним через письмо; мне придется дождаться его возвращения, чтобы рассказать о том, что я узнала — или, скорее, о том, что, как мне кажется, я выяснила. Ведь что, если я ошибаюсь, и всё это было лишь…»